Из города в деревню. Экопоселения.

Ярослава Танькова: Как я была колхозницей.
Часть 26

Больничных нет, лечитесь ежами!

Я еду «для ознакомления» на утреннюю дойку в ту самую «чернобыльскую» зону. Половина шестого утра. Стою на углу села, под единственным на всю округу фонарем - место сбора доярок, которых развозят по дальним летним «дойкам». Рановато пришла. Рядом УАЗик «буханка» со спящим шофером на борту - «Ночь, улица, фонарь, «буханка»...» За гранью светового круга, кажется, обрыв, - так темно в деревне. Но вдруг ночь прорезают желтые лучи десятков фонариков. Как в триллерах, когда полицейские прочесывая лес, ловят контрабандиста. Это доярки с разных концов села подтягиваются на работу.

В основном – узбечки и украинки. Местных мало. Подъезжают еще пара автомобилей. Все летние коровники очень далеко и доярок развозят группами. Мы с Катей залезаем в нашу машину.

Я, Катя, узбечка Мамура, казашка Галя и русская, старшая смены Оля. Все ждем опаздывающего дядю Сашу–механизатора. Мамура зевает, она не выспалась, возясь с мужем, у которого вздулся ужасный флюс.

- Что, всю ночь Мурата лечила своим волосатым сейфом? – подкалывает Мамуру грубоватая, попахивающая перегаром шутница Галя.

- Он очень болит! – с жутким акцентом цокает языком узбечка. - А врач говорит, не будет лечить. Надо, говорит, полис или деньги большие...

- Но флюс это же нагноение, это опасно… А лечение вам, приезжим, не оплачивают? – тихо интересуюсь у Кати.

- Какое оплачивают? Дай бог, чтобы хоть отлежаться денек позволили и никаких больничных! Вон, пастух Мурат заболел, так его уволить грозятся.

- А чего ты ему к зубу ежа не приложишь? – спрашивает Галя.

- Ежики хорошо, но нету… - вздыхает Мамура.

- Бр-р-р… Какие еще ежики? – я аж просыпаюсь.

- У узбеков ежиное мясо считается лечебным, – улыбается Катя. – Они их и варят, и жарят… А косточки сушат, перетирают и лечебный порошок из них делают. Говорят, типа нашего стрептоцида.

- А я тут одного видела, думаю, господи, чо там жрать-то? – продолжает Галя. – Вот так переловите всех, в России и ежей-то не останется! Зато Мамура домой нарядная поедет, в ежовой шубе, ежовой шапке..!

Все хохочут. Похмельного механизатора встречают насмешливым: «Дядя Саша, вы сегодня самое слабое звено!» и наша «буханка» с жутким дребезгом рвет с места. На обочине трассы подбираем еще одну доярку – пожилую тетю Машу, которая живет на другом конце села, поэтому машину просто дожидается в условленном месте.

- Ну, наконец-то! - кряхтит она. – Я уж задолбалась в чепыжах прятаться-то! А то стою на обочине, мужики мимо едут, аж притормаживают: «Бабка, сколько?» Экзотические секс-услуги, б…, доярка в сраных сапогах и фуфайке!

Снова хохот. Едем дальше. В ногах у меня стоит огромный алюминиевый бидон с надписью «Маскарад» и какими-то цифрами.

- Это что? – спрашиваю.

- Сперма быка Маскарада, не видишь что ли? – тут же комментирует Галя.

Слава богу, что еще в «им. Ленина» мне объяснили, что бычье семя хранится в капсулах-шприцах дозами, а бидон заполнен азотом, чтобы биологический груз не испортился. Ведь до этого мои познания об осеменителях (кстати, одна из самых уважаемых и престижных профессий на ферме) ограничивались анекдотом «А поцеловать?», и я непременно спросила бы что-то вроде: «Целый бидон спермы?» Ох, и отыгралась бы на мне Галка. А так достается тихому и мирному дяде Саше.

– Дядь Саш, ты чего сидишь-то, хоть бы добавил в бидон-то… Хотя нет, ты у нас уже не племенной, больно лысый!

- Чего это дядя Саша не племенной? – вступается из кабины шофер. – Давай дядь Саш, дерзай! Телки пойдут – заглядение. Длинноносые и худые, борзая порода!

Добрый, нескладный дядя Саша в ответ только лучится глазами и смущенно шмыгает носом. Машина, как лягушка в эпилепсии, скачет по колдобинам вглубь поля, и непонятно от чего больше сотрясается, от прыжков или от хохота. Из кабины доносятся вопли про «Дельфина и русалку», а над бескрайней, вытоптанной коровами поскотиной пробиваются первые лучи солнца и я чувствую себя героем фильмов Кустурицы!

Избиение коров

Летний коровник оказывается просто длинной крышей на столбах с веселыми оградками из молодых березок. Огромная стая голубей, вспугнутая машиной, шелестящим покрывалом взлетает с нее, и кажется, будто это срывается с места и улетает само небо.

Мы переодеваемся в сарае. Увидев, как тетя Маша заваривает полное ведро чая с молоком, я обалдела, решив, что это для нас. Но английский напиток предназначался поносящим телятам.

Натягиваю чьи-то сапоги. Выходим к коровнику. Даже несмотря на свежий воздух, знакомая вонь перебивает все луговые запахи. Под ногами выгнивший деревянный настил, а за ним… Боже – что творится вокруг! Коровник построен на болоте и дерьмо, которое выплескивается из транспортера, стоит бездонной топью на десять-пятнадцать метров вокруг!

- Ты аккуратней, не провались, а то здесь и по пояс есть, – предупреждают меня доярки, перебегая по проложенным то тут, то там досочкам через реки дерьма. А за ними, выклевывая что-то из навоза, скачут круглые, длинноногие птички.

Здесь же, на берегу навозной топи стоит домик, точнее - строительный вагончик, где живут пятеро узбеков-пастухов. Никаких удобств. Полная антисанитария. Чтобы передохнуть от бесконечной вони, они иногда уходят в чахлую рощицу на берегу соседнего болота метрах в пятидесяти от коровника. Там, меж деревьями воткнут старый матрас и стоит мини-автобус с выбитыми стеклами, где можно поспать или устроить свидание с женой-дояркой. Вот и вся инфраструктура.

Здесь, конечно, гораздо меньше порядка, чем в «им. Ленина». После вечерней дойки коровы почему-то стоят по одну сторону коровника, не привязанные и все вперемешку – дойные, больные, стельные... Быстро пробегаемся по ряду и привязываем только дойных. А дальше начинается ад, к которому я была не готова.

- Где моя палка? – кричит Галя.

- Вон, у Азамата есть, – со смехом кивают доярки на выползшего из вагончика, опухшего со сна пастуха.

- Да у него разве палка? Так, колбасный обрезок… - хохочет Галя, и достав откуда-то увесистую дубину, со всей силы начинает избивать коров. Не подгонять и не добиваться подчинения, а просто жестоко, с наслаждением избивать…

- А ну, чебурашки е..чие, пошли отсюда! Проститутки поганые, чтоб вы сдохли, шевелите копытами, твари!..

Другие доярки тоже подключаются. На спины испуганно мычащих, шарахающихся буренок сыпется град ударов палками и ногами. Коровы поскальзываются на грязном полу, падают, ударяются, ранят ноги... Тут же свистит кнут и от удара мелкого острого грузика на конце теплая шкура лопается розовыми мокнущими трещинами… Они есть и на спинах, и на вымени. Я в ужасе прирастаю к полу:

- Галь, за что ты коров так ненавидишь?

- А кто их любит? Срут только…

- Они еще и молоко дают.

- Да на х… мне их молоко? Лучше бы они деньги давали, чтобы свалить отсюда и морды их поганые больше не видеть.

Замечаю, что накал жестокости у всех разный. Та же Мамура явно старается подражать Гале, но скорее формально, без запала ненависти. А Катя, слава богу, использует палку скорее для острастки и я подхожу к ней:

- Зачем же их так лупят?

- Надо выгнать тех, кто не доятся, на выпас, чтобы они не мешали. А если с ними нежно, то мы до полудня не управимся.

- То есть, бьют к тому же именно беременных и больных? А если выкидыш будет, что начальство скажет?

- Так бывают… Но, мало ли, может, одна корова другую толкнула случайно…

- А почему вы сами не нажалуетесь на Галю начальству?

- Ты думаешь, они сами не узнали бы, если бы захотели?

Уйдя в поле, я нашла в болоте небольшое кладбище абортировавшихся телят. Наиболее свежий труп рвали на части вороны. А я сидела на поваленном дереве и думала о странной закономерности. Именно Галя считается самой остроумной и яркой среди местных доярок. А в «им. Ленина» была тетя Люба – талантливый садовод и ценитель цветов, про жестокость которой доярки говорили: «Если что не по ней, хвост отломает! Вилами коров тычет – вон как ляжки у них пухнут!» И еще есть пара-тройка примеров… Похоже, сельская безнадега в первую очередь ломает яркие личности. Именно они, не видя выхода, становятся самыми жестокими из «униженных и оскорбленных», отыгрываясь на беззащитных за свою судьбу, которая не дала им шанса.

Часть 27

«БЕЖАТЬ ОТСЮДА НАДО! БЕЖАТЬ!»

Срок моей командировки подошел к концу, как и уборочная страда. На нашем току все хранилища уже забиты зерном. И на полях теперь до заморозков будут только убирать и консервировать в силосных ямах кукурузу. В деревне с приходом полноценной осени становится ужасно грустно, в окно стучат многоточия дождя и немилосердно дует из щелей растрескавшегося окна моей общаги. Коров переводят в зимние стойла, и основная работа теперь будет кипеть там. Над полями тянутся клинья журавлей. А домашние гуси самостоятельно, пешком возвращаются с озер, где они нагуливали жир, по домам. Даже удивительно, как безмозглые птицы сами находят свой двор! Пора бы и мне вслед за гусями домой. Честно сказать, очень устала.

Не стала мучить себя и ребят прощаниями. Уже с дороги разослала всем прощальные SMS с предупреждением, что на работу я больше не приду, поблагодарила за все и отключила рязанский номер.

«Можно ли выжить в современной деревне?» - спрашивала я в самом начале. «Бежать отсюда надо!» - один за другим отвечали мне сельские жители. Но сами при этом остались там, на земле. Они, как герои Брестской крепости, не сдаются. Но жить так, как они, способны очень и очень немногие.

Я думаю, колхозы - это то немногое, что осталось от нашего советского, безусловно, неоднозначного, но во многом великого прошлого. Даже не сами колхозы, а вот эти люди, «обряжающие» землю. Безотказные тети Вали и дяди Коли, умеющие тяжело работать не за выгоду, а по привычке, просто потому, что по-другому нельзя. Живущие по малопонятному для нашего времени правилу «не для радости, а для совести» и потому способные выжить в тяжелейших условиях. Продолжая тянуть лямку, они порой напоминают своих подопечных - колхозных коров, безропотно отдающих молоко и готовых отдать мясо, потому что так судьба распорядилась: «Мы ж деревенские». Кто-то скажет - страх. Кто-то - преданность земле. В любом случае только благодаря этой безропотности старых крестьян мы еще можем что-то получать с загибающегося сельского хозяйства. Но ведь это как с коровой, которую не кормят, а только доят. Однажды она перестанет доиться и в конце концов умрет... Неужели, прикрываясь неработающими программами «реабилитации сельского хозяйства», наш
и власти ждут именно этого?

В таком случае ждать недолго! Ведь золотое «дойное стадо» уменьшается с каждым днем. Самым молодым отмирающим тетям Валям, дядям Колям - по полтиннику. И заменить их некому, потому что молодежь такой жизни терпеть не будет.

«ВЫБИРАЮ ДЕРЕВНЮ НА ЖИТЕЛЬСТВО»

Но ведь, пока они живы, все еще можно исправить! Срочно разработать под наши реалии дубль какой-то из популярных в мире систем помощи сельскому хозяйству, основанной хоть на компенсации затрат, хоть на надбавках к закупочной стоимости... Пока живы старые колхозники, они с радостью постараются внедрить эту систему, несмотря на кошмарные условия труда. И, может, удастся сделать так, чтобы работа на земле была если не прибыльной, то хотя бы самоокупаемой, а не способом «сводить концы с концами», как говорят председатели. Ну получается же это у европейцев! А их крестьянин гораздо более избалованный и капризный... И тогда, быть может, выживет русская деревня, потому что кто-то из молодых вернется на родину. Ведь мое расследование показало, как много людей, любящих землю. Они готовы на ней жить даже не богато, а хотя бы просто нормально. Только дайте им эту возможность!
Ярослава Танькова ждет ваших откликов
Ярослава Танькова ждет ваших откликов

Когда-то у нас в «КП» была акция «Выбираю деревню на жительство». Мы рассказывали сбежавшим в город людям, как деревня ждет их возвращения. Писали про появившиеся в колхозахвакансии , построенные дома, реальные перспективы... И люди возвращались! Главный редактор тех дней Геннадий Селезнев вспоминает, что их было неожиданно много и большинство потом благодарили газету за подаренную возможность вернуться на малую родину. Журналистам, которые когда-то создали ту рубрику, уже много лет. Ведущего из них - нашего легендарного бытописателя села Виктора Михайловича Шуткевича - уже нет в живых. И вот я, пытаясь принять их эстафету, побывала в деревнях. Что же я могу предложить современной молодежи? Весь тот кошмар, что я описала? Всю ту безнадегу?

Чиновники дорогие, те, кто ратует за рождаемость и неделимость России, неужели вы забыли, что деревня - это 80 процентов страны? И они отмирают! По статистике, каждый год мы теряем по полмиллиона людей. И это при том, что города пухнут! Неужели не ясно, где брешь? Дайте людям возможность работать на деревенских просторах так, чтобы им было чем кормитьдетей, и они нарожают, как и раньше.

На то, чтобы что-то изменить, осталось очень мало времени. А что потом? Русское крестьянство исчезнет полностью, а опустевшие села России окончательно затопит река наемников из безработного ближнего зарубежья. Появятся огромные национальные анклавы со своими правилами и законами, через которые, как через огромную брешь, будут утекать российскиеденьги , заплаченные за картошку и хлеб, которые сами вырастить мы оказались не способны. Но ужас в том, что и «гастарбайтерское» сельское хозяйство долго не протянет на наших закупочных ценах. И тогда жизнь в деревнях вымрет окончательно, дома станут трухой, а скупленные кем-то опустевшие пашни и пастбища зарастут лесом, одичают и превратятся в безликие акции на рынке власти. И, наконец, какие-нибудь японцы или китайцы скупят по дешевке все то, чем мы так кичились и гордились, будучи «великой аграрной страной». Да и по праву! Ведь, как гласит народная поговорка, хозяин земли тот, кто ее пашет.

Источник: http://kp.ru/daily/theme/3516

Ярослава Танькова: Как я была колхозницей.
Часть 21

«УЗБЕЧКА, ОТДАЙ РУССКИЕ ДЕНЬГИ!»

Мне дали койку в одном из четырех панельных домов. Если учесть, что, кроме меня, в трехкомнатной квартире только семейная пара узбеков, - условия королевские.

- Тебе еще повезло! - сказали мне тетушки из сельсовета. - А могли бы поселить в общагу над столовой, где большинство приезжих живут. Там друг у друга по головам ходят, по пять кроватей на каждые шесть метров. А эти дома для избранных, для своих, для русских... Твои узбеки случайно туда попали. Как правило, там студенты живут.

Повесив на шею трубчатый ключ, я поскакала на смену. Возвращаться пришлось уже затемно. Вдоль тропы с тока - ни фонаря. Совы тяжелыми бомбардировщиками «ложатся на крыло» прямо над головой. В моем подъезде, как и во всей остальной деревне, свет тоже не горит. Свет только от жилых окон. Кромешная темень здесь - результат традиции все лучшее не носить, а хранить в сундуке. Лампочки выкручивают во имя экономии, потому что пользоваться чем-то платным ради удобства - «баловство».

Спотыкаясь о греющихся котов, я добралась до третьего этажа. Путь на последний лестничный пролет перегораживало сидящее на ступенях тело. Оно было живым и даже похрапывало. Но когда я попробовала просочиться мимо, по стеночке, тело схватило меня за ногу и захрипело: «А ну, сука, б... чернож...ая, дай денег!» С перепугу я поначалу даже не смогла заорать. А тело выдирало у меня рюкзачок.

- Пустите! - наконец, взвыла я.

- Ой! А кто это? Не Машка, что ли? - Кажется, мужик даже немного протрезвел от неожиданности, ослабил хватку, и я выскользнула.

- Ты новенькая что ли, б...? - недоуменно ронял алкаш, карабкаясь за мной. - Русская, что ли? Ну и х... с тобой, тогда передай Машке, чтобы денег дала.

Когда я ввалилась в дом и торопливо заперлась изнутри, снаружи на дверь посыпались удары. А с порога кухни на меня уставились две пары перепуганных черных глаз: Мастура и Мавломбик. По-местному Миша и Маша - колхозные пастухи.

- Не открывай! - с сильным акцентом попросила Маша. - Просто не подходи к двери, и он уйдет.

- И часто у вас так?

- Часто. Он на втором этаже живет. Пьет много и с нас деньги требует. Говорит: они его - российские, колхозные. А сам не работает, пьет.

СОСЕДИ-ГАСТАРБАЙТЕРЫ

Мои соседи смотрят на меня с недоверием, и после всего случившегося я понимаю почему. Вытаскиваю шоколадку и зову их пить чай. При виде этого Машино сердце оттаяло.

На родине Миша - повар, Маша - домохозяйка. Они - мои ровесники, хотя и выглядят намного старше, как все южные люди. Миша - красавец, даже дома в чистейшей белой рубашке и аккуратных брюках. Маша в национальных шароварах и халате, но без косичек: «Мужу больше нравится, когда я хожу «простоквашкой», - забавно использует она русское слово. Дома с бабушкой остался восьмимесячный сын. Родители сначала в Москве устроиться пытались. А потом встретили Костю-посредника, который зазвал их сюда, в пастухи.

Шесть тысяч в месяц - зарплата. Деньги Миша с Машей отсылают домой, а сами готовят только жареную бурду из лапши с картошкой и моют голову хозяйственным мылом.

Каждый день они встают в половине пятого утра и возвращаются только к семи вечера. Работают, не пьют, не дебоширят. Но ходят всегда компаниями, чтобы не нарваться на агрессивно настроенных односельчан.

Мне потом частенько сочувствовали местные: «С узбеками живешь? Грязные они...» И мне было обидно за соседей. Все-то у нас на стереотипах. Например, у Маши, как у многих южных женщин, полон рот золотых зубов. Я всегда считала это признаком дурновкусия и только теперь выяснила, что просто с точки зрения их народной медицины это «для сердца хорошо». И в доме у нас всегда было чисто. Именно Маша научила меня добавлять в воду для мытья полов ложку соды, после чего линолеумные и крашеные полы начинают сверкать, как лаковые. А Миша научил готовить классический узбекский плов, но не с мясом, а с яйцами. И вечерами Маша много и красочно рассказывала мне про обычаи их родины. Рассказывала с перерывами на несущиеся из-за двери крики: «А ну открывайте, суки чернож...!». В такие моменты мне становилось особенно стыдно.

«ПОВЕЗЛО СОСЕДЯМ - У НИХ РАДИАЦИЯ»

Так как на току подрабатывают доярки, я периодически слушаю рассказы о местных фермах и с интересом сравниваю их со своим опытом в «им. Ленина». У колхоза «Шелковской» другая система. Кроме зимнего закрытого коровника, есть несколько летних, открытых, в полях, на пастбище. С середины весны и до наступления зимы коров распределяют по этим фермам. Зная, как мало платят на току, никто и не сомневается, что я скоро тоже пойду в доярки.

- Ты, когда устраиваться пойдешь, - инструктируют меня тетушки, - просись в Муняково. Ты же не гастарбайтер, у тебя полис есть. А там чернобыльская зона... За работу в радиации доплачивают. Выгодно!

Муняково - соседняя деревня, от которой до Чернобыля, как до луны. Но секрет в том, что в 1986 году над деревнями, где стоят летние фермы «Шелковского», в том числе над Муняковом, прошло радиоактивное облако. С тех пор и стали платить компенсации. Доплаты-то, конечно, копеечные. Сто рублей, если там работаешь, и чуть больше, если живешь, но для крестьян маленьких денег не бывает.

- Про компенсации объявили, бабы ринулись работать на зараженную территорию, - вспоминают мужики. - И ничего. Хвосты не поотрастали...

Вот такая простая логика простых людей. Никто, правда, не задумывался, как часто умирают местные женщины от рака, от чего стала бесплодной та же тетя Зоя, работавшая в Мунякове почтальоном, и не она одна...

Мало того, на полях вокруг летних ферм прямо в траве растут огромные, жирные, величиной с грузди, розовые шампиньоны. Доярки после работы сумками увозят их домой. А на следующее утро еще и шутят, у кого свекровь уже проснулась, а у кого - с шутливой надеждой в голосе - «еще нет».

- Грибы вбирают в себя максимум радиации, - попыталась образумить их я. - Если здесь прошло облако...

- Да ерунда это все! - отмахнулись кумушки. - Когда это было? И кто ту радиацию видел? Напридумывали все, как и про СПИД.

Часть 22

СЕЛЬСКИЕ КОРОЛИ...

В перерывах между погрузками на току болтаем за жизнь с Надей. Она мне очень нравится - маленькая, беззащитная, с улыбчивыми, подведенными голубым перламутром глазами и подходящим прозвищем - Дюймовочка. Хоть старшая смены, но лопатой она машет, не отставая от других. Работает мало того что в две смены, так еще и на трех работах: на самом току, на сушилке и еще полы в управлении моет. Это при том, что дома хозяйство: поросята и взрослый сын-лоботряс. Мужа-то давно нет - сделал пацанов-погодок двадцать лет назад и сбежал. Старший, Сережа, вырос работящим парнем, но его насмерть сбила машина. А младший сидит дома, работать не хочет...

- Все, что могла, отдала спиногрызу, на права выучила, и без толку! - вздыхает Надя.

- Так ты его сюда притащи, чтобы помогал!

- Пробовала. Говорит: «Не хочу, там сараем пахнет».

- А ты заставь!

- Как?

- Не корми!

- Сам возьмет... Не могу же я холодильник на амбарный замок запереть.

- Ну ремнем отходи!

- Я как-то взяла веник, так он его отнял и сломал - двухметровый лось... Куда мне! Да и не во мне дело. Он же у дружков своих учится! А у них работать непрестижно, потому что: «Это хохлы с узбеками пусть работают!» А наши парни - «белые люди» - сидят на материнских шеях и пьют.

Увы, пьянство в «Шелковском», кажется, сжирает оставшихся мужчин. Не хочется верить, что это оттого, что не выдерживают конкуренции с иностранными работягами. Но факт: в том же Гребневе я такого разгула пьянства не видела. А здесь мой путь домой ежедневно пролегал через центральную площадь перед клубом. И всегда там на железных прилавках «базара выходного дня» компании русских пацанов и мужиков распивали самогон с водярой. Это те, кто не сбежал в город, остался в селе... Но все равно не работают! Они дни напролет обсуждают «гиблую систему общества», при которой «дочь-выдра целых две тысячи за квартиру отдала, а отцу на бутылку не хватает», президента, который ничего не понимает в сельском хозяйстве: «Вот бы телевизор с обратной связью изобрести, я бы ему рассказал!..» - и даже читают стихи:

- Мы родились, чтоб пить и веселиться, чтоб жизнь прожить не хуже королей. Чтоб триста раз нажраться и свалиться, подняться и кричать: «Налей-налей!»

- Браво, Вася! Будем пить, пока х... не открошится!

А пока наши «короли» пьют, приезжие работяги пасут их коров и по праву отправляют колхозные деньги в свои далекие иностранные деревни.

Спрашиваю у наших молодых ребят, почему не идут работать в колхоз. Говорят: «За копейки, как узбеку, вламывать? Обидно!» То есть само понятие «труд» у них ассоциируется со «второсортной работой для гастарбайтеров». Гордыня - божий бич русского мужика. Впрочем, изредка этот бич заставляет прыгнуть выше головы и выдумать какой-то свой бизнес, не на дядю...

Например, 17-летний Вовка держит в хозяйстве лошадь. Одинокая мама, и так обремененная коровами-поросятами-гусями, давно бы ее продала. Но Вовка весь уход за лошадью целиком на себя взял, чтобы иметь возможность осенью, когда колхозникам раздают паи зерна, заработать себе на сигареты извозом.

А Леха с мельницы собирает в деревнях заказы, берет у соседа, когда тот отдыхает, трактор в аренду и работает на нем. Говорит: «Четыре тысячи заработаю, полторы соседу отдам. И ему халява, и мне! Поди плохо?»

БИЗНЕСМЕНЫ И РАБЫ

И все же, как это ни обидно, честным сельским трудом больших денег не заработать. Зато периодически в нашем дворе гремит шансоном китайский прототип черного «бумера», в котором восседает Рома - «хозяин жизни» и тайная страсть местных малолеток. Он тоже бывший житель села, но благодаря своему «посредническому» бизнесу ныне перебрался в Москву. Он - один из тех, кто вовремя сообразил, что торговать рабочими людьми проще, чем работать самому, и наладил поставку «рабов» из родного колхоза на московские стройки.

У них там так же, как здесь у узбеков, отбирают паспорта, но мальчики едут по принципу: там хорошо, где нас нет. А случается всякое... Юра-механизатор как-то рассказал, как нашел своего сбежавшего на заработки младшего брата. Несчастный парень был без документов, больной и голодный, как будто его вовсе не кормили. А когда брат вытащил привезенную ему домашнюю колбасу, заплакал и рассказал, что им на пятерых выдавались в день три пачки вермишели «Ролтон». А чтобы не было заморочек с дележкой, «главный» ломал вермишель, высыпал ее в линию на стол, и есть надо было щепотками, кто сколько успеет.

Конечно же, Рома на «бумере» не первый додумался так зарабатывать, а взял пример с посредников, поставляющих «рабов» в родной колхоз. Например, с Кости, работающего с узбеками. Или с какого-то грузина, который привез в «Шелковской» строительную бригаду, собранную из рязанских бомжей, и не платит им вообще ничего - работают за еду. А председателю-то что? Ему все равно, кому платить. А «рабам» получается даже дешевле, чем обычным колхозникам. К тому же и требовать с них можно «в три шкуры».

Сорокалетнюю Катюшку с Украины я всегда считала трудоголиком - она и дояркой, и на току в две смены. Встает в пять, ложится в 12... Она говорила: «Да мне нормально». А потом я случайно услышала, как ее - шатающуюся от усталости после утренней дойки - главный зоотехник колхоза гонит на работу с обеденного перерыва, потому что «деньги отрабатывать надо».

- Да ты же встала в четыре, а легла вчера в 12! - возмущаюсь я. - Тебе выспаться нужно! И вообще какой ток? У тебя ведь контракт доярки!

- У меня контракт гастарбайтера, - слабо улыбаясь, шелестит Катя. - Если я не пойду, меня больше не возьмут. А мне детей кормить нужно. И не одна я так работаю. Тут все недосыпают.

Моя соседка, узбечка Маша, рассказала, что из положенных пастухам шести тысяч первые три месяца они получат только четверть. Остальное заберет посредник Костя. При этом Маша наивно улыбается: «Очень хорошие условия, ведь здесь нас милиция не трогает, жилье есть... Правда, паспорта отобрали. Но мы же все равно год должны тут отработать».

Но Маше с Мишей и правда повезло. Они пасут на ближнем выпасе, поэтому и могут себе позволить жить в селе, в квартире, где можно поддерживать чистоту. А как «хороши» условия жизни пастухов с дальних пастбищ! Туда-сюда их возить невыгодно, поэтому они живут прямо посреди поля, у летнего коровника. Четырехметровый вагончик с нарами без удобств тонет в навозном тумане. Грязь и тяжелый труд, который иначе как рабским назвать невозможно! И все это за те же самые шесть тысяч рублей, из которых большую половину заберет посредник...

И вроде ничего особенного нет в этой посреднической деятельности. Условия рынка: все продается и покупается, на любой спрос есть предложение. А все же что-то скребет на душе, и никак не могу отделаться от мысли, что именно эта, постоянно мутирующая из-за безыдейного бардака в нашей стране философия «рабов» и «королей» убивает в крестьянах умение и желание работать. Они чувствуют себя рабами и неудачниками изначально, только оттого, что просто родились в деревне. Ведь нашествие иностранных рабочих серьезно снижает расценки на труд. А принадлежность этого труда к разновидности «рабского» принижает саму идею работы в сельском хозяйстве. Конечно, все это для пользы дела. Не было бы гастарбайтеров, тот же «Шелковской» уже давно загнулся бы... Но в результате-то лишь один из тысяч русских парней садится за руль «бумера». А остальные спиваются от отчаяния...

Часть 23

ВЛЮБИЛСЯ? НАСЫПЬ ЕЙ ЗЕРНА В ТРУСЫ!

Вот уже десять минут вокруг меня вьется новый ухажер.

- А хочешь, я вон тому парню челюсть сломаю? - предлагает он.

- Зачем?

- Потому что я тебя уважаю!

- Спасибо, не надо.

- А эскимо? Карамель? В ресторан?

- Какой еще ресторан?

- У трассы есть, там сосиски дают! Ты не смотри! Я вообще-то главный агроном и программист в колхозе. В институте даже учился.

- В каком?

- В самом главном!

Видимо, отчаявшись, отходит, бурча: «Блин, забыл тут, как и к девушке-то подступиться!»

Но это еще ничего. Вчера один кавалер, стараясь привлечь мое внимание, резко оттянул резинку моих штанов и сыпанул в них горсть ужасно чесучего овса. Видите ли, когда были каникулы, все мальчишки со всеми девочками так заигрывали...

Весть о том, что на току новенькая, быстро облетела округу. И к нам тянется череда «женихов». Все как один в резиновых шлепках, с траурной каймой вокруг ногтей и смущенным бухтением про то, что «вообще-то я их мою, но сейчас мы картошку копаем...». Какой-то рыжий хулиган уже два раза чуть не задавил меня, с размаху преградив дорогу на мотоцикле и посмотрев со значением. Очаровательный 17-летний «теленок» Вова, краснея пушистыми мальчишескими щеками, принес три литра молока от домашней коровы и пообещал приходить помогать на ток. Мельник Леха лет 23, набивая себе цену, рассказал, как его начальство уволило из агрономов за свободомыслие: «Вот, приходится теперь с образованием на мельнице работать! Но я вырвусь! Вот накоплю на трактор...» То, что девушка, которая не пьет и не курит, ничья, кажется всем нонсенсом. Но самый настойчивый ухажер - украинский 26-летний парубок Юра, похожий на весенний пенек: крепкий, полный сил и хмельной.

Большинство знакомятся не сами, а через друзей. Если в деревне к вам с развязным «здрасьте» подкатывает парень, можете быть почти уверены, это не тот, кто претендует на ваше сердце, а какой-нибудь его «верный друг Савранский», который сейчас сообщит, что с вами хочет познакомиться Коля, который смущенно грызет ногти у соседнего трактора.

Потоки сватовства регулировали тетушки - мои сослуживицы, предупреждая меня не связываться с рыжим - «он буйный, когда пьяный» и советуя держаться за Юрку - «хороший парень, работящий, а что пьет, так просто в руки его никто не взял». Юра - механизатор на току. Он единственный, кто старается высыпать зерно из грузовика медленно, так, что мимо транспортера почти ничего не просыпается. Это тяжело, и Юркины ладони - одна сплошная, рыжая от ржавчины мозоль. Но зато с какой гордостью он проходит мимо лавочек с отдыхающими рабочими, которым в его смену почти все время нечего делать: «Ну че, х... пинаете и к стене приставляете? Легко со мной работать? То-то же!»

БЕЗ МЕНЯ МЕНЯ ЖЕНИЛИ

И даже мне о том, как я ему дорога, Юрка говорил очень забавно, с помощью своего технического языка:

- Будешь со мной дружить, вообще никогда уставать тут не будешь, - отвечаю. Я ради тебя лопасти транспортера так низко опущу, что ни зернышка не останется. Пусть они хоть асфальт соскребут!

А еще Юрка таскал мне котлеты из столовки, яблоки из чьего-то сада, просил знакомых шоферов подвозить меня до дома на грузовике и джентльменски караулил дверь душа, в котором я мылась. Дверь доброго, старого душа с гордой надписью на стене «Лучше геройски пукнуть, чем предательски бзднуть!». Дело в том, что хотя общага, как мне и говорили, оказалась кучей захламленных, тонущих в сигаретном тумане комнатушек, но только там была горячая вода! Я была бесконечно благодарна Юрке, что он провожал меня туда, пользуясь правом местного жильца. И, чтобы не быть невежливой, всегда старалась отвечать на его желание поговорить и даже позволяла себя провожать после работы до дома, ведь по-нашему, по-городскому, такие проявления дружбы вполне невинны. Но я забыла о деревенских правилах! И не заметила, как деревенские меня «женили».

Юрик - очень хороший парень, но разговаривать с ним совершенно не о чем.

- Юр, а тебе жить не скучно?

- Скучно. Я пью поэтому.

- А может, чем-то еще заняться?

- А чем?

- Ну, почитать...

- Да я уже читал.

- Что?

- Не помню... Такая книжка в цветной обложке. Про любовь.

- А чего ты себе женщину до сих пор не нашел?

- Где искать-то? Все нормальные в город уезжают. Остаются только перестарки, шлюхи и малолетки, за которых дадут больше, чем они весят.

- А чего ты в город не хочешь?

- Не могу я. Сердце у меня деревенское, хлеб вот, свобода... Ну когда же ты меня в гости пригласишь? - бесконечно канючил он и, когда я делала круглые глаза, вздыхал: - Ну, ладно, ладно... Я же с тобой аккуратно, красиво...

По моему мнению, я не давала повода считать себя «своей». Ждала, что меня наконец спросят, а есть ли в моей душе ответные чувства, готовила речь на тему «давай останемся друзьями». И наконец меня спросили... Не Юрик, а его друг Миша. На току, в самый разгар лопаченья одного из ячменных гуртов он подошел и спросил:

- Ясь, покури-ка... (переводится как «отдохни») Ну когда у вас свадьба-то?

- Э, рановато ты такие разговоры заводишь! - рассмеялась я. - Чтобы свадьба была, надо еще влюбиться!

- А я уже того... - наливаясь свекольным соком, пробубнил из-под грузовика Юрик. - Ты, Ясь, это, давай жениться? И зашей мне, пожалуйста, треники. Вот, порвались...

Я уронила лопату. Так, посреди нагретого последним осенним солнцем тока, на куче ячменя, совершенно не интересуясь моими чувствами, мне сделали предложение. Даже два предложения! Потому что просьба зашить любимые треники с надписью «Адидас» посерьезнее замужества будет.

ИЗ ПОЧТЫ РУБРИКИ

«Про зерно в трусы писал еще Астафьев!»

Оказывается, глуповатая игра с зерном между мальчиками и девочками, которую я описала, уходит корнями в далекое прошлое! Письмо от моего постоянного читателя Максима Максимова с цитатой из романа Виктора Астафьева "Прокляты и убиты" пришло в ответ на 23-ю часть повествования.

Я не читала этот роман, увы. Но теперь прочту. А интересной находкой спешу поделиться с вами, дорогие читатели. Речь идет о военном времени, когда новобранцев посреди зимы бросили убирать хлеб, который так и не успели сжать...

"Тем временем подошла пора веять намолоченный хлеб, и утром, приворотив воз березника к конторе, где его пилили на дрова распоясанные вояки, Васконян и Лешка определились в совхозный амбар, там на веялке работал редкостного усердия труженик Петька Мусиков да четыре женщины - две
молодые, но уже смертельно усталые детные вдовы и две егозистые, недавно окончившие школу сибирские девки.

Эти, не глядя на военную беду, по зову природы и возраста все норовили потолкаться, поиграть, в уголках пошушукаться, не было игры у них заманчивей, как, сваливши служивого на ворох хлеба, насыпать ему в штаны холодного зерна.

- Да что вы, девочки, милые! - взмолился Васконян, без того весь околевший, мерзлые сопли на рукавицу размазавший, выгребая через ширинку пшеницу из штанов.

Петька Мусиков матерился, кусался, отбиваясь от неистовых сибирячек.

Игруньи от него и от Васконяна отступились. Неперспективные. Лешке ж доставалось. Он едва справлялся с двумя матереющими халдами, как их называли бабенки-вдовы, наставляя Лешку им самим насыпать пшеницы под резинку трусов, что он в конце концов и сделал. Визг поднялся, беготня по риге.

Бабы, поддавая жару, кричали поощрительное. Весело сделалось, даже Васконян сморщил рот в улыбке".

Часть 24

ПОГРУЗКА 80 ТОНН ВРУЧНУЮ

Сегодня мы вручную нагружаем два 40-тонных самосвала пшеницей. Поначалу даже весело. Проваливаясь в зерно, как в зыбучие пески, забираюсь на самый верх горы, чтобы оказаться рядом с грохочущим вертикальным транспортером. В распахнутые ворота бьют солнечные лучи, зерно мягкой волной скатывается с вершины гурта и брызжет фонтаном на фоне василькового неба. Первая порция сил кончается примерно минут через 15. Дышать тяжело - вокруг густые облака пыли, и мои сослуживицы натягивают косынки, как мультяшные воры - маски.

Кроме меня, рабочих трое. Все женщины. Причем одна старенькая. Но если все садятся на перекур, механизаторы тут же начинают орать, что не время и «родина в опасности». Так и сдохнуть недолго... Решаем отдыхать по очереди. Наступает моя. Лопата летит к дьяволу. Падаю на нежнейшую хлебную подушку и со стоном потягиваюсь. Все хрустит, но настроение отличное. Нет, определенно, пшеница не легче, но лучше, чем дерьмо! «Если бы я жила в деревне, работала бы только на току», - это я так думала после первых тридцати минут работы. Но «КамАЗы» мы нагружали в течение почти трех часов. К завершению погрузки я была похожа на пельмень - в образовавшейся на потной коже корке мучной пыли - и такая же индифферентная ко всему на свете. Вру, как пачка пельменей, потому что за восемьдесят тонн вручную мне заплатили «целых» 50 рублей!

Рядом со мной валяется второй «пельмень» - 40-летняя Катюшка с Украины. Тетка заводная, веселая и двужильная - в четыре смены работает: и на коровнике, и на току от рассвета до заката.

- Я работала в колхозе, заработала пятак, пятаком прикрыла ж..., спереди осталось так! - вопит она частушку с хохочущим под сводами хранилища эхом.

- Молодая, все смеешься... - качает головой тетя Зоя.

- Да нет, плачу!

Но особенно мне было жалко именно тетю Зою. Она пенсионерка. Детей нет - здоровье подвело. Старик болен. Пенсия три тысячи, потому что простым почтальоном отработала на той самой зараженной радиацией зоне. Приходит эта бабулька с больными ногами, еле стоит.

Естественно, я стараюсь все брать на себя и не позволяю ей работать в полную силу. Баба Зоя благодарно садится на шею и уже автоматом делает только самое легкое. Например, когда нужно подмести с тока просыпавшиеся кучки зерна, она только подставляет совочек и ждет, пока я смету в него зерно, а потом оттащу полные ведра куда скажут. Мне не жалко. Да и не могу я сказать старой бабке: «Теперь ты». Час не могу, три часа... А потом силы заканчиваются, и я с мольбой гляжу на тетю Зою. А она, тяжело вздохнув, перехватывает инициативу. Увы, на току и на деревенской работе вообще нет места рыцарству, иначе все будет делать один только «рыцарь».

«ХЛЕБУШКО, БАТЮШКО, НЕ УМИРАЙ...»

Правда, есть еще Девяткин. Тоже не молоденький, а все ж мужчина. Но он постоянно пропадает в хранилище гороха - там мужики прячут бутылки и выпивают, благо закуси - несколько тонн. Я жалуюсь, тетя Надя его костерит, но бесполезно. В результате на очередное задание мы снова идем с тетей Зоей. Нужно смести в совок и выбросить несколько куч просыпавшегося на землю и уже смешавшегося с камнями зерна. Старшая командует хотя бы часть перебрать от камушков и отнести в хранилище.

- Золушкина работа, - машет рукой тетя Зоя, когда начальство уходит. - Сметай все на выброс!

- Жалко!

- Себя пожалей! Зачем его сметать, подумай? Только ради их спокойствия, чтобы, если председатель заедет, не ругался на наше начальство, что вот, мол, богатство народное разбазариваете. А на деле зерно это стоит-то копейки! Еще мучиться...

Зерно у колхозов сейчас покупают по 2,5 рубля кило и предрекают, что цена может еще упасть. Если вспомнить, что батон хлеба стоит 40 и продолжает дорожать, то я вообще ничего не понимаю в российском ценообразовании.

А еще, говорят, в России большой урожай - всегда беда, потому что и продавать невыгодно, и хранить негде. Местный председатель зерно на стройматериалы обменивает, а из них новые хранилища строит, чтобы было куда урожай складывать.

- Но это ж хорошо, когда есть с кем так удачно поменяться, - вздыхает моя сослуживица. - А у меня вот сестра двоюродная в Мордовии, тоже в колхозе. Так из-за кризиса у них никто прошлогоднюю пшеницу не купил, а новый урожай складывать некуда. И не меняется никто. Правительство рапортует, что зерно все в какие-то другие хранилища переправляют, а на деле оно просто гниет в ненужности, под дождем. А гнилое-то даже на фураж (корм скоту) не годится. А бабки старые ходят мимо, президента проклинают и голод предрекают. Сестра говорит, мать - старая колхозница - передовичка, возьмет зерно в ладошку, а другой гладит его и плачет: «Хлебушко, батюшко, не умирай...» Она по мужу так не плакала...

КСТАТИ

У сельчан самые крепкие семьи

Американские ученые провели исследование и составили рейтинг профессий, наиболее надежных с точки зрения семьи.

В 40 процентах случаев браки распадаются у танцоров и хореографов.

38 процентов обреченных семей - у барменов и массажистов. Затем следуют врачи-психиатры, официанты, повара, горничные, носильщики, консьержи, кровельщики, специалисты в области телефонных продаж, медсестры, сиделки и работники спортивной и развлекательной индустрии - почти 29 процентов.

Шансы на развод есть всего лишь у семи процентов дантистов, ортопедов и священников.

А самыми крепкими семьи будут у инженеров сельскохозяйственного производства. Шансы развестись у них не превышают 2 процентов.

Часть 25

«УШЕЛ БОГ ИЗ ДЕРЕВНИ...»

У входа в подъезд в позе «Превед, медвед!» на меня периодически накидывается рыжий дяденька в футбольной майке с надписью «Марадона»:

- Ууу! Ха-ха-ха!

В первый раз я, признаюсь, чуть не обгадилась, встретив такое радушие. Но потом узнала, что «Марадона», он же Сережа-дурачок - местный сумасшедший. Сколько ему лет, никто не помнит. Несмотря на пробивающуюся бороду, он вечный ребенок. Дурачок очень добрый и бежит на помощь всем: бабулям - сумки донести, торговкам рынка - палатки поставить... И все его чем-то угощают.

Мама у Сережи горько пьет. Папа тоже пил, а потом узнал, что жена ему изменяет, и запил еще больше.

- Плакал ходил, а ему никто не верил, все думали, водка плачет... - вспоминают старушки. - Повесился. Взыщи, Господи, погибшую душу раба Твоего...

Так что Сережа - ребенок любви, только очень несчастной. «Божий человек, сирота...» - говорят про него бабушки. А на мальчишек, которые издеваются, кидаясь в него гнилыми яблоками, бранятся: «Креста на вас нет!» Потом еще долго эхом обсуждают: «Раньше такого и быть-то не могло, чтоб убогого на селе кто обидел, а теперь... Ушел Бог из деревни!»

А у моих соседей-мусульман на самом почетном и чистом куске подоконника лежит молельный коврик, и утром я просыпаюсь от Мишиного «бу-бу-бу» в соседней комнате. Он встает на полчаса раньше, хотя и так в полпятого утра выходит, чтобы успеть вымыться ледяной водой (горячей нет, а немытым молиться нельзя) и прочесть святые тексты.

- Маш, а как же ваши, будучи правоверными мусульманами, свинину едят и на свинарнике работают? - задаю как-то провокационный вопрос.

- Во-первых, нам в столовой обещали только говядину готовить, - смущается соседка, но потом машет рукой. - А даже если и нет, то мы не дома. А в путешествии Аллах прощает!

Маша постоянно внушает мне, что все наши беды оттого, что «русские плохо в Бога верят».

- Почему ты так думаешь? - спрашиваю. - У нас ведь другая религия...

- Я знаю, но у вас правил нет. Ведь и по вашей религии муж тоже главный. А в колхозе женщины - начальники, поэтому мужчины ваши пьют. Вот у нас, даже если я сама зарабатываю, я все деньги мужу отдаю и потом у него спрашиваю, можно ли взять...

- Хорошо, что это не слышат местные мужики! - смеюсь я. - А то они бы, наверное, мусульманство приняли и на узбечках переженились.

Но это все шутки, а в чем-то основном Маша права. Верующими современных православных колхозников назвать сложно. Особенно это заметно на фоне набожности мусульман. Я не говорю, что это плохо или хорошо. Это понятно хотя бы потому, что до ближайшего храма надо ехать, а ни времени, ни лишних денег на билет у людей нет. В деревенских домах кое-где еще сохранились настоящие божницы, но в лампадках нет масла. Молятся очень редко и кто во что горазд, святые тексты редко знают даже старые бабушки, а моя соседка по колхозу им. Ленина, например, обращалась к Богу: «Братишка...» Вера, у кого есть, как правило, случайная и необязательная, для проформы, как бумажная иконка на холодильнике... Крестики носят многие, и детей крестить возят, но это скорее дань традициям. А в самом колхозе церковь представлена лишь вечно пустой баночкой на прилавке магазина - «для пожертвований на храм».

ВМЕСТО ХРАМА - ПЕРЕКРЕСТОК, ВМЕСТО ПРАХА - ОГУРЦЫ

Помню, дядя Леша рассказывал, как крестили и отпевали людей в советском колхозе, как Пасху справляли и ту бабульку, что все молитвы наизусть помнила, всегда в дом звали...

- Но тогда ведь никто в Бога не верил! - изумлялась я.

- Кто тебе сказал? В деревне все крещеные были!

Но официально религиозные идеи давились на корню, потому что священники имели слишком большой авторитет и это мешало управлению колхозами. Старухи вспоминают, что в каком-то из соседних сел в советские годы под предводительством местного батюшки бабы даже бунт поднимали, отказываясь следовать какому-то очередному партийному приказу. В общем, была настоящая битва двух властей. Но государственная оказалась сильнее. Храмы окрестные порушили. Сейчас, конечно, многие восстанавливают, но, как правило, в городах, где бюджет есть. Да и сами батюшки в большинстве своем городские зарплаты и приходы с большим удовольствием выбирают. Жить в селе одной божьей благодатью на колхозные копейки не всякий захочет. А на восстановление храмов да еще и зарплату духовникам откуда в деревнях деньги взять? Да и что восстанавливать, если от многих церквей, говорят, и следа-то не осталось.

- У меня родные из Шереметьево-Песочни, часа полтора езды отсюда, - шепотом, как страшную сказку, рассказывает мне бабушка Тоня, к которой я забежала за морковью. - Там на месте сельского кладбища, где покойники столетиями лежали, теплицы сделали и огурцы-помидоры из праха выращивают. А на месте, где храм стоял, сейчас перекресток дорог. А ведь перекрестки испокон веков прокляты. Именно там нечисть собирается...

Священники любят говорить, что русскому народу не быть без церкви. Я же, будучи человеком малорелигиозным, хоть и верующим, всегда переводила это для себя как «людям не быть без Бога, без добра в душе, а храм необязателен». Но, пожив в деревне, засомневалась... А может, именно вернувшаяся в село традиционная религия спасла бы людей от безнадеги? Крестьянину ведь некогда быть самому себе психологом и «искать Бога в душе», потому что он слишком много, тяжело, не разгибаясь, работает. А когда, кроме работы, нет ни праздников, ни веры, ни надежды, которым простой народ всегда учили духовные пастыри, жизнь опостылевает. Вслед за Богом люди забывают друг друга. И вот уже летят камни в дурачка Сереженьку. И вместо традиции закрывать дверь «на батожок» появляются на дверях у завалинки сердитые амбарные замки. И остаются люди поодиночке, в отчаянии, из которого, как и из запоя, очень трудно выйти.

Источник: http://kp.ru/daily/theme/3516
Далее: Части 26-27

Ярослава Танькова: Как я была колхозницей.
Часть 16

АНТИСАНИТАРИЯ КАК ТРАДИЦИЯ

Первое время я очень страдала от грязи. Не могла ходить в устрашающий туалет дяди Леши, как енот-полоскун ежедневно отстирывала загаженную косынку... «Это с непривычки, - повторяли мои сослуживицы. - Скоро перестанешь замечать». И правда. Постепенно навеянное городской жизнью «с удобствами» чистоплюйство растворилось в отчаянном: «А, все равно!» Деревня диктовала свою философию...

Еще Чехов писал, что русские люди отличаются пренебрежительным отношением к отхожему месту. С тех пор прошло два века, и в деревнях появилась канализация. И даже те, кому ее не провели, стали делать свои деревянные клозеты с мягкими сиденьями и бумагой вместо лопуха. Изобрели ноу-хау - сиденье, которое остается теплым в лютый мороз, - кусок пенопласта с дыркой. Но традиция мочиться куда попало осталась незыблема. Как говорит деревенский житель: «Это городские думают, что ссать нужно в сортир, а мне потом ломом все это расколупывать, когда оно в корыте замерзнет?»

В большом всенародном масштабе отношение к антисанитарии как к норме осталось прежним. Только - боже упаси! - не надо обвинять меня в том, что я считаю сельских жителей «грязными»! Ничего подобного! И рассуждения про традиционную баню, которую противопоставляют лермонтовскому «Прощай, немытая Россия!», я тоже читала. Дело не в нечистоплотности, а в безнадежной привычке к окружающей деревенского жителя грязи. Те же коровники... Во всех развитых странах навоз проваливается сквозь решетчатые полы и остатки убираются отрядом моющих роботов. Естественно, коровы сверкают чистотой и пахнут шампунем, а доярки работают в белых передниках! У нас же параллельно стерильному ручейку в молокопроводе по полу коровника текут полноводные реки дерьма, а посредине стоят загаженные коровы, меж которыми мечутся загаженные доярки, и все это скрепляется воедино миллионами вездесущих мух. А председатель при этом доказывает, что «деревянные полы коровам полезнее». Но что ему остается, если государство вполне устраивает молоко, в котором мухи «мыли ноги»? Ведь со строительством новых коровников никто не поможет.

ПРИВИТОЕ МОЛОКО ПРОДАЮТ

Недалеко от коровников есть страшное место, могильник - яма, в которую сбрасываются трупы убитых больных животных и останки освежеванных. Тяжелый, сладкий запах плывет над ямой, смешиваясь с запахом пшеницы. Взмывают в небо огромные черные вОроны, как из сказки. Само существование этого места говорит о том, как легкомысленно в колхозе относятся к понятию «санитарные нормы». Ведь именно в таких условиях размножаются бактерии чумы и еще десятков страшных болезней... Говорят, порой из той ямы таскают мослы дворовые собаки. Но самое страшное, что туда и попадают только кости. Даже тогда, когда корова больна чем-то таким, что врач приказывает выбросить тушу целиком.

- Как-то ветеринар приказал забить корову, у которой болезнь на ноге развилась, - рассказывает один из соседей. - По правилам тушу надо выкинуть в могильник. Но это же мясо! Мы ту ногу отрезали, а остальное поделили.

- Так вы же не знаете, чем именно она больна! - обалдеваю я. - А если это опасно? А если у нее вся кровь заражена? Ведь если бы мясо было пригодным к еде, его бы продали!

- Да ну! Тоже скажешь. Одна нога больная... Остальная-то корова здоровая.

Как тут не вспомнить булгаковскую «Звездную сыпь», где мужик на последней стадии сифилиса утверждает, что у него болит только горло, а «идиот» врач болезнь в другом месте ищет.

Точно такое же легкомысленное отношение на ферме к молоку.

- Ну, мухи... Ну, дерьмо... И что? В худшем случае молокозавод снизит оценку качества и возьмет подешевле, - говорят доярки. - Все равно его там пастеризуют!

На четвертой ферме, которую называют «Каруселью» (потому что коровы там стоят в круг), по стенам, полу, коровьим ногам и стоящему тут же баку для молока ползают жирные белые черви.

- Там опарыши развелись! - в ужасе пожаловалась я сослуживицам.

- Это не опарыши! - отмахнулась привычная к местным реалиям тетушка. - Это другие червяки, видела у них хвостик сзади? Они от сырости. Ничего страшного.

По-нашему, по-городскому, какая разница, какой породы червяк ползает рядом с молоком? В любом случае ужас-ужас... А деревенская мудрость гласит: «Не то черви, что мы едим, а то черви, что нас едят».

А однажды меня окончательно убили сообщением, что когда стаду делают профилактические прививки, то молоко, которое они дают, после этого не выливают, а также сдают на молокозавод! Конечно, руководство не анонсирует, при каких обстоятельствах оно было надоено. И сейчас они наверняка возмутятся, что это все наговоры. Но я больше склонна верить старым дояркам. По идее, бактерии прививаемых коровам болезней убиваются с помощью пастеризации. С другой стороны, сам факт неприятен. Ведь никому в голову не приходит, что молоко от привитой коровы может появиться в продаже. И невольно задумаешься: а не стал ли тот самый непонятно откуда взявшийся «свиной грипп» результатом мяса привитых свинок?

АРОМАТ ДЕПРЕССИИ

Первое, что достает в деревне, и первое же, к чему привыкаешь, - это постоянный дискомфорт. Холодно, мокро, грязно, мухи, негде... Не зря нашу страну называют страной вечно ледяных унитазов и теплого пива.

Не прошло и двух недель, как мои руки загрубели и привыкли. Мозоли высохли. Суставы пальцев опухли и не разгибались до конца, но закостенели и ныли больше по ночам, чем во время работы. Зато скребок я теперь брала как клещами. Я мастерски научилась замечать агрессивную буренку раньше, чем она ударит, и держала дистанцию. Большинство злючек запомнила в морду. Четко поняла, что если корова подымает хвост, то отходить надо немедленно, причем в сторону, потому что если в меню было много травы, то содержимое кишечника летит на два метра, сшибая на лету мух и зазевавшихся скотников.

Поочередно заменяя то одну, то другую скотницу, я выучила особенности полов на всех четырех фермах. Знаю, что нет ничего страшнее территории тети Любы, где пол выгнил так, что застревающий навоз приходится выковыривать, как остатки еды из зубов. Знаю, что самая большая халява - территория тети Вали, ферма-«карусель», где коров в два раза меньше, чем везде, потому что молокопровод туда не проведен и доярки таскают сдоенное молоко вручную.

Наплевав на принципы здорового питания, я приучилась есть конфеты по ночам. Ведь постоянный запах и вид дерьма ощутимо влияет на психику. Депрессия, как сигаретный дым в запертой комнате, сначала еле заметной пеленой, а потом зловонным туманом заполняет душу. И если хоть чем-то себя не порадовать вовремя, наступит отравление. А радостей в коровнике не так много: выйти на завалинку, полюбоваться огромным звездным небом и малиновым заревом горящей на горизонте стерни (соломенный ежик, который сжигают после уборки зерновых); испечь в наскоро раздутом костерке тыренную с огородов картошку и съесть с чаем конфетку. Учитывая безумную усталость и нежелание двигаться, самое простое - конфеты. Поэтому скотницы такие полные!

- Это что еще! - машут рукой тетушки. - Кошмар наступает зимой! Постоянные простуды, потому что жуткие сквозняки и больничный не дают. Усталость, бессонница, потому что работаешь то в ночную смену, то в дневную. А дерьма в три раза больше, и на морозе его с транспортера скалывать ломиком приходится, иначе лента сломается, и тогда вообще каюк. А ты говоришь «депрессия»... Это наша жизнь!

«Какие безумно длинные и серые дни, - поймала я себя на мысли. - А не пойти ли мне в доярки?»

Часть 17

МОЛОКО ИЗ «МУКИ», СЕНА И КУКУРУЗЫ

Специального отпуска для учебы не полагается. Поэтому я решила просто оставаться после своей ночной смены на утреннюю дойку. Поначалу доярки, видя мою качающуюся от усталости, загаженную коровами тень, только отмахивались: «Иди отсюда, дитенок! Тебе спать надо!» Но я призраком Крошечки-хаврошечки упрямо шаталась по коровнику, и тетушки сдались.

Утро доярки начинается с кормежки скота. А это не «Кити-кэт» в миску Барсику насыпать! На первое у коров сено - для жвачки, чтобы желудок хорошо работал. Его привозят в виде огромных прессованных цилиндров. Встанешь на такой, и до крыши рукой подать. А надо его на клочки порвать, по тюкам распихать, тюк - на спину и по проходам раскидать, чтобы сохло. «Плохое сено, плесневое», - сокрушаются доярки, перекидывая уже высушенные пучки с прохода в ясли. И вот мы уже бежим в подсобку, заваленную барханами «муки», то есть крупно дробленого зерна. Целое коровам нельзя, так как оно в желудке только разбухает, но не переваривается. Зачерпываем «муку» сапогами и ведрами и бегом по своим рядам, высыпая корм ровным слоем в ясли - это для жирности. Если одной «мукой» кормить, то молока корова даст немного, но сливок много будет.

Потом силос - рубленую траву или кукурузу, которую заквашивают в земляных ямах, так что к зиме опушки полей превращаются в сплошные многометровые коровьи «консервы». Это витамины. Кроме того, от кукурузы зависит количество молока. Потом еще сверху это все нужно посолить - для пищеварения. И все бегом, с ноющими руками и спиной. Слава богу, хоть поилки механизированы. Десяток лет назад в колхозе с большой помпой открыли целый кормовой цех. Перерезали ленточку, написали об открытии в местных газетах и, как говорят колхозники, «больше не использовали, потому что невыгодно за электроэнергию лишнее платить». А дояркина спина - агрегат бессрочный и почти бесплатный.

«С КОРОВОЙ, КАК С ПОДЧИНЕННОЙ»

Далее начинается собственно дойка. «Куда нос суешь! Хочешь копытом по башке?!» - окрикивает меня наставница тетя Нина.

Отпрянув, уворачиваюсь от увесистого тумака. Первая попытка разглядеть у коровы то, на что вешают доильную машину, чуть не стала последней! Это только кажется, что вымя всегда одинаковое, на самом деле и форма разная, и размеры, и технические характеристики. Бывают совсем молодые телки - не ухватишь и не выжмешь, их смешно называют «тугосисие». А бывают старые коровы с бородавчатым, сморщенным выменем. Им больно, и они отбрыкиваются.

- Аппарат вешай на ощупь! - терпеливо, как при обучении дауна, вдалбливает доярка. - И «соски» аппарата надевай быстрее, чтобы они не шипели, а то корова пугается.

В моей неловкой руке тяжеленной раскорякой распластался железный четырехсосковый «паук» на шланге. Он угрожающе чавкает, и буренка оглядывается на меня с ужасом, как на маньяка.

- Лапуся, стой смирненько! - сладко мяукаю я, еще больше становясь похожей на Чикатило в разгар охоты.

Корова в ужасе шарахается и отмахивается копытом. Тетя Нина забирает у меня аппарат:

- Не надо нежностей, избалуешь. С коровой нужно, как с подчиненной. Зорька, тихо, а ну стой...

Голос у тети Нины спокойный, простой, как хлопчатобумажная простынь. Она не кричит, не переходит на визг, а просто говорит с разной степенью твердости. И вот ведь чудеса, коровы слушаются.

- А мне сказали, надо бить...

- Это крайний шаг. Обиженная корова молока может и не дать. Зажмет вымя, и ни капли не выдоишь. Хоть два часа так стоять будет.

Мне выпала большая честь учиться у передовика - Нины Колотилиной. Тете Нине за 60, но у нее ровная кожа и красивые, чуть раскосые, как у газели, глаза. За плечами куча наград, море надоенного молока и вечное место на Доске почета.

- Нас с мужем даже в Кремле чествовали, - говорит она со сдержанной гордостью. - В московском колхозе оставляли. Но там пришлось бы некоторое время раздельно жить, а на это мой супруг не согласился. Поэтому приехали сюда, в «им. Ленина». А могла бы сейчас москвичкой быть...

Родилась тетя Нина в Тамбовской области. В 24 года поехала работать дояркой в забытый богом астраханский колхоз.

- Я тамошний коровник с нуля поднимала, - вспоминает. - Там у коров и мест-то своих не было. Бродили в загоне неприкаянные. В результате недодаивали их, а молоко пропадало. Так я свой порядок придумала. Чтобы приучить к местам, вязала коровам цветные ленточки на хвост. Одну - на хвост, другую - над ее местом в стойле. Потом уж и цветов не хватало, комбинировала по два. Ввела там правило додаивать кормящих коров. В общем, сдала рекордное количество тонн за месяц. Тогда же и первую медаль получила.

ЧУЖИЕ НАДОИ - ПЕРЕДОВИКАМ

У каждой доярки несколько аппаратов. Пока доится одна, заряжаешь другую, прибираешь свежее дерьмо за третьей... Шланг от аппарата подключается к молокопроводам - длинные пластиковые трубы, идущие по периметру всего коровника. По ним пенящимися волнами бегут парные ручейки. Трубы подключены к машине, которая качает молоко в баки. У каждой доярки - своя часть стада и молокопровод, чтобы потом можно было подсчитать, кто и сколько надоил.

Потом лаборант определяет жирность: смешивает в мензурках молоко с целым набором кислот и ставит в центрифугу, где оно за пять минут распадается на составляющие. Полученную цифру еще раз непременно проверят на заводе, потому что от нее зависит закупочная цена.

Потом надоенное подсчитывают и заносят результаты в журнал. Старшая смены традиционно качает головой: «Ох уж мне эта С., вечно у нее недостачи». И, наконец, все сливают в один танк - здоровенную бочку, снаружи напоминающую декорацию к фильму ужасов: вся ржавая, в струпьях осыпающейся краски... Но внутри, говорят, стерильная. А уже к этому танку с улицы раз в день подъезжает цистерна с молокозавода, куда перекачивают все содержимое.

Испокон веков момент подсчета - самый трагический. Именно здесь решается, кто выйдет в передовики, попадет в газету и получит прогрессивку. И тут уж, как водится, слухам и пересудам нет конца...

- Кого начальство захотело, того и выдвинет! - говорят деревенские. - Вон, Колотилина была коммунисткой, так ей всю жизнь начальство по десять литров с каждой доярки приписывало, чтобы именно она в передовиках ходила. Девки плакали, а чем докажешь?

Не знаю, насколько все это справедливо. Лично я наблюдаю за умением тети Нины работать с восхищением.

Часть 18

КРОВЬ С МОЛОКОМ

Падая от усталости, продолжаю доить по утрам, вымотанная работой в две смены. Но все же эта профессия мне кажется веселее обязанностей скотника. Может, потому, что, кроме дерьма, есть и молоко. Не таким грязным и бессмысленным кажется существование.

Хотя и здесь неприятных моментов достаточно. Например, меня передергивает от ведра с теплой водой, в котором мокнет жирная несвежая тряпочка. Ею наскоро обтирают вымя и, чтобы не бегать сто раз к ведру, кладут тут же, на загаженную спину доящейся. Полноценным подмыванием это не назовешь. Из-за грязи на вымени пучками растут бородавки. С другой стороны, я по опыту понимаю: если отмывать до блеска, доярка просто не уложится в отведенное ей до прихода пастухов время. Ведь у каждой по шестьдесят и больше коров.

Прилаживать аппарат я вроде натренировалась. Но, что ни шаг, новые сюрпризы. Замечаю, что ручеек в молокопроводе окрашивается в розовый цвет. Кровь.

- Трещины, - вздыхает тетя Нина, снимая один из «стаканчиков» аппарата и сдаивая больной сосок вручную, на пол. - Сквозняки постоянные, влажность, обветриваются... Это пока еще осень, ничего. А зимой они, бедные, так мучаются! Принеси с окна ихтиолку.

Ихтиоловая мазь - единственное лечение несчастной буренки. Корове больно, и она то и дело сбрасывает аппарат на загаженный пол. Тетя Нина отряхивает его, наспех протирает и вешает назад - не до церемоний.

Очередная корова - новый прикол: вымя с шестью сосками!

- Мутант, что ли? И как ее доить, аппарат-то только на четыре рассчитан?

- Бывает и пять, и шесть, и сросшиеся... При этом работают все равно только четыре, как правило, крайние. Остальные нужно либо не трогать вовсе, чтобы молоко в них не приходило, либо сдаивать на пол до конца, иначе молоко придет и несдоенное перегорит.

Теперь я знаю, что рекордсменки называются «ведерными» коровами - это те, что дают ведро молока в день. Корова с лентой на хвосте - не трогать, стельная, то есть беременная. За три-два месяца до родов будущую маму освобождают от дойки, и коровье вымя наполняется уже не молоком, а желтым жирным молозивом. Здесь это называется «ушла в запуск», а по-нашему - в декрет.

ЗАКУПОЧНЫЕ ЦЕНЫ - ГРАБИТЕЛЬСТВО!

Однажды я узнала, что за все боевое утро все четыре фермы с восемьюстами коровами, шестнадцатью доярками, четырьмя скотницами и еще целой толпой сторожей, лаборанток, механизаторов, зоотехников и тому подобных работников заработали всего несколько тысяч рублей! Это потому, что молоко у колхоза принимают по семь рублей за литр. То есть, если поделить на всех и оплатить затраты на электроэнергию, я на заработанные за утро деньги литр того же молока купить не смогу! Было страшно обидно.

- А почему так дешево? - недоумеваю я. - Ведь в магазине литр стоит 40 рублей, а натуральное, не порошковое - и того дороже. Разница в 33 рубля - стоимость пакета и пастеризации? Это же наглое воровство! Может, на другом заводе заплатили бы больше? Или вообще продавать самим, на розлив?

- Найди, где будут брать дороже, и станешь председателем! - смеются доярки. - Цены еще и меньше бывают! Вон соседние колхозы молоко из протеста перед областной администрацией на землю выливали, потому что продавать его невыгодно. А самим торговать, так санэпидемнадзорами замордуют. Тут только вмешательство властей спасти может, но им наше молоко до лампочки, проще импортное купить. Так что работает наш колхоз, как та корова доится - пока силы есть. А кончатся - зарежут.

ВНЕЗАПНЫЙ ОТЪЕЗД

Дядя Леша доложил, что в деревне судачат: Колотилина меня хвалит. Мол, из девочки выйдет толк. Я была счастлива! Оставаться навечно дояркой, конечно, не входило в мои планы, но и резко завершать «карьеру» я не собиралась... Однако позвонили из Москвы и сообщили, что в ближайшие пару дней по ТВ покажут очередную передачу с моим участием. Надо было уезжать. Ведь и так, заходя в бухгалтерию, я слышала вкрадчивое: «Где-то мы вас видели». А уж теперь-то внимательные кумушки точно засекут. На ферме я сообщила, что вынуждена срочно уехать домой.

Мучило только расставание с дядей Лешей и детьми. Мой квартирохозяин сидел растерянный и печальный: «А я-то думал, гусенят заведем... Уж лучше бы ты вообще не приезжала». Я просила прощения, приглашала в гости, обещала потом все объяснить... На детей моих душевных сил уже не хватило. Оставила подарки и письменное прощание, как Мэри Поппинс: «Ветер изменился...»

Казалось, мои приключения в деревне закончены. Однако по дороге в Рязань случай свел меня с парнем из соседнего колхоза - «Шелковского». Узнав, что я приехала в деревню в надежде поработать на току во время страды, но меня не взяли, он удивился:

- А у нас людей всегда не хватает! Приезжай - точно возьмут и комнату дадут!

Я проверила информацию о «Шелковском» в Интернете: крупнейший колхоз в районе, самое большое поголовье рогатого скота (на тысячу больше, чем в «им. Ленина»). В общерайонном объеме треть всего мяса и четверть всего молока - именно отсюда. Правда, битву за урожай они проигрывают. И если, как говорят местные, колхоз стоит на основе вымирающей деревни, то как они вообще что-то успевают, тем более являясь «крупнейшим хозяйством»? Это интересно. К тому же на току я еще не работала.

Итак, съездив домой и переждав свое появление на телеэкране, я возвращалась в Рязанскую область, но уже в колхоз «Шелковской», работать на току. Как и ожидалось, в «им. Ленина» все уже были в курсе того, кто у них работал. Но того, что слухи про залетную журналистку долетят до моего нового места работы, я не боялась. Ведь, хотя колхозы и считаются соседними, между ними сотня километров...

Часть 19

СТРАДА - ТЯЖЕСТЬ И СЧАСТЬЕ

За окном поля-поля-поля... Но колосящихся зерновых уже не видать. По всей округе большая часть зерна обмолочена, солома сострижена и скручена в большие тугие валики, как букли на голове после бигуди. Сено тоже покошено и убрано в аккуратные высокие скирды.

В среднем страда идет полтора-два месяца - с конца июля. Это самое тяжелое и самое счастливое время в жизни крестьян. Счастливое, потому что только в эти месяцы мужики на комбайнах, грузовиках и тракторах могут заработать серьезные деньги - в среднем 25 тысяч рублей. А если семья большая, да сыновья в ней, да вместе сложатся... В колхозе говорили, кто-то за несколько лет так на два дома и три машины заработал. А тяжела страда тем, что работники в полях с раннего утра и до поздней ночи. Каждый день - как последний. Ведь зерно можно молотить только сухим, в ясную погоду. И никто не знает, сколько выдастся солнечных дней. Не дай бог зарядят дожди - высыпятся колоски на землю. Такое, говорят, не раз было. Да и чем дольше идет уборка зерновых, тем позже начнут копать ту же картошку, тем больше шансов, что половину урожая морозы застанут в земле.

В автобусе разговоры только о дождях, внезапно прервавших нынешнюю страду. Комбайнеры мрачные сидят по домам и в гаражах. Осень. Бабы переживают, как бы передовики от безделья не запили, и я их понимаю. Рабочие мужики гаснут без работы.

РУССКИЕ ДЕРЕВНИ СПАСАЮТ УЗБЕКИ

Выхожу в полях. Тащусь с сумкой вдоль дороги к виднеющимся за деревьями панельным домам. Перехожу высохший ручей по мосту и слышу, как внизу журчит его «призрак» - это стаи кур, безостановочно шурша, перебирают сброшенный в русло мусор. Как и везде, пахнет навозом и прелыми яблоками, но центр села совсем не вяжется с понятием «умирающая деревня». Жилья здесь действительно немало. За четырехэтажными домами не видать избушек. И если бы не вездесущие козы, меланхолично жующие на клумбе перед сельсоветом казенные бархатцы, с первого взгляда «Шелковское» больше похоже не на село, а на маленький городок. Даже огромный памятник героям Великой Отечественной войны есть.

Захожу в управу. На лестничной клетке огромная картина «Ленин и солдаты». «Уголок славы» с дипломами за ударный труд заканчивается 1989 годом. Холл уставлен мешками. Заглядываю - старые кассовые журналы и книги: труды Ленина... Пожелтевшие странички даже не разрезаны: так и не дождались своего читателя. Грустное зрелище.

Бухгалтерия отправляет меня в поля, на весовую - искать председателя. И пока иду через село, по дворам, усыпанным оспинами красных яблочек-раек, понимаю, чьими силами живет крупнейшее хозяйство Рязанской области... Время обеда, и навстречу мне по дороге в столовую топают местные работяги - целые отряды узбеков и характерно гэкающих украинцев.

- А где же местное население? - спрашиваю у бабулек.

- Кто где... Одни умерли, другие в город уехали. Молодых да работящих осталось совсем мало. В основном алкаши, пенсионеры и дети. Вот лет семь назад первые украинцы сюда и приехали. Потом друзей своих на заработки привезли. Они как работники выгоднее, чем свои. Во-первых, платят им меньше. Во-вторых, не воруют. Для чего приезжим та же мука? Хозяйства-то своего в колхозе у них нет. А потом и узбеки дорожку протоптали. Эти еще выгоднее оказались. Мало того что не воруют и дешево стоят, так еще и не пьют. Им вера не позволяет. Работают все по контракту. У кого - на год, у кого - на полгода. Председатель им разрешение на работу выправляет и регистрацию. Только вот паспорта им не отдают, чтобы не сбежали. Пока контракт не кончился - крепостные, как в советских колхозах.

Сколько наемников в колхозе, точно знает только бухгалтерия. Но, говорят, что-то в районе двух сотен, то есть большинство. И нравится это кому-то или нет, за то, что «Шелковской» жив и вносит свою большую лепту в прокорм Рязанской области, спасибо нужно говорить именно гастарбайтерам.

«НЕУЖТО НЕ ПЬЕШЬ И НЕ КУРИШЬ?»

На весовой меня встретило целое стадо собак местной, ужасно смешной породы, низкая посадка которой указывала, что здесь не обошлось без таксы и «потаскухой была их бабушка, царствие ей небесное, старушке». Выла сушилка. Светило прохладное, умытое осенним дождем солнце. В тесной комнатушке в телефонную трубку грохотал суровый, попросивший меня подождать на улице председатель с царским именем Алексей Михайлович и душевной фамилией Серегин.

- Хороший мужик Серегин-то? - спросила я севшего рядом на скамейку шофера.

- Это про яблоко можно сказать, хорошее или плохое, когда откусишь. А то человек! Разный...

- Честный? Не ворует?

- А кто же его знает!

- Ну машина у него какая?

- Несколько... Но все вроде на колхоз записаны.

- Ничего себе! Колхоз может себе позволить иномарки?

- А почему нет, если даже частники могут себе позволить? А колхоз у нас не бедный. Мясо, молоко сдаем...

Наконец меня вызвал председатель. Взял бумагу и подробно начал записывать мои ответы на вопросы.

- Русская? Откуда? Сколько лет? Кто посоветовал сюда ехать? Не судима ли? Не пью ли? Не курю?

Видимо, я выглядела подозрительно правильной для девушки, рванувшей работать в колхоз. Наверное, поэтому последние вопросы председатель уточнил повторно:

- Неужто никогда не пила и не курила?

- Водку не перевариваю, а сигареты... - смутилась я. - Наверное, в юности все баловались?

- Нет! - мягко отрубил он. - Я, например, даже не пробовал!

Железный Феликс! Лет 65, но крепкий. Боровик! Говорит тихо, но веско, как булыжники роняет. И взгляд такой тяжелый, что врать под ним тяжело.

- А почему именно на ток хочешь? Ты там мало заработаешь, всего 20 рублей в час... А может, коровушек доить или за поросятками ухаживать?

- Гм... Может, позже? А для начала мне бы хотелось понять, как хлеб добывают. Страда ведь...

Прозвучало это, как с трибуны «шершавым языком плаката», но Алексея Михайловича удовлетворило. С «благословения» председателя в тот же день начался мой трудовой стаж разнорабочей тока.

Часть 20

ТОК

Огромная бетонно-асфальтовая площадка посреди полей. Несколько длинных сараев - ангаров для хранения зерна, какой-то гудящий агрегат, пара гуртов зерна, перемешанного с репейником, прямо на асфальте и тишина. Ни души.

- Ну слава богу, хоть кого-то прислали! - кричит издалека старшая смены и единственный сегодня работник тока тетя Надя. - А то у меня Девяткин запил, Люба не пришла, школьники - в школе. Работать некому! Бегаю тут одна и с лопатой, и за сушилкой слежу...

- А как же наемные узбеки и украинцы?

- Так они ж деньги приезжают зарабатывать! Все по коровникам-свинарникам распиханы, где платят больше. А сюда только в свободное время приходят.

- Как же вы работаете?

- Ну летом дети заработать на сигареты приходят. Алкашей пара есть. Пока не запьют - работают. Клубных работников периодически обязывают. Ну и бабки-пенсионерки... Но они ненадежные: захотят - придут, не захотят - не придут, заставить нельзя. Да что ты так удивляешься-то? Так везде.

- А почему бы сюда просто не приписать каких-то рабочих на постоянную работу на току, чтобы это их основной обязанностью было, а не нагрузкой сверх нормы?

- Для этого нужно, чтобы платили нормальную зарплату. А тут платят только механизаторам. А рабочим от 16 до 21 рубля за час выписывают, потому что так издревле повелось. Старые установки, что зерно люди должны любить не за деньги...

- То есть работа на току - это такая добровольно-принудительная общественная нагрузка, а вовсе не профессия?

- В принципе это всегда было «общим делом», а не принудиловкой. После войны изголодавшиеся люди знаешь как хлеб берегли! А зерно-то общее было, колхозное. Как соберешь-сохранишь, так и кушать целый год будешь. Добровольцев было хоть отбавляй. А теперь колхозников добровольно только на водку зазвать можно, - посмеивается Надя. - Вот ток и пустует. Сегодня ты в вечернюю смену: с двух до девяти вечера, значит, назавтра - в утреннюю, с семи утра до часу дня. Но ты, сказали, пока никуда не приписана больше. Так что, если хочешь, можешь даже в две смены работать.

Схема работы такова: грузовики привозят сюда с поля обмолоченное комбайном зерно и разгружают прямо на асфальт. Если его сразу сунуть в хранилище, оно заплесневеет, прорастет и пропадет. Поэтому его предварительно загружают в сушилку, где с помощью газа зерно прожаривается при 80 градусах. А уже из сушилки оно снова пересыпается в грузовик и слой за слоем закладывается на хранение в ангары. Так вот, соединить все эти действия в единую цепь с помощью разгрузок-загрузок-подбираний-подметаний высыпающегося с транспортеров зерна - моя работа. Для этого мне выдают широкую деревянную лопату (от нее-то и пошел глагол «лопатить», то есть кидать лопатой зерно), веник и командуют ждать распоряжений.

ХЛЕБНЫЙ «БИСЕР»...

Если не считать короткого посещения весовой в колхозе им. Ленина, на току я впервые. Раньше о том, как растет хлеб, только в книжках читала. Поэтому даже горсть зерна - это что-то из детства, из сказок. А горы зерна, да еще с двухэтажные дома величиной - это нечто вообще выходящее за рамки понимания городской девушки. Поэтому, презрев лавочки, я жду распоряжений на куче зерна, с тихим восторгом детсадовца погружая руки в золотистую россыпь хлебного «бисера». В каждом ангаре оно разное. И я болтаюсь по току, как по музею. Пшеничное зернышко овальное и голое, с бороздкой. Ячмень - в кожуре идеальной формы лодочкой. Рожь тонкая и длинная, а овес - еще длиннее и с хвостиком-ворсинкой...

Хорошо понимаю скептицизм, с которым любой деревенский житель прочтет эти строки, потому что для него горы зерна - это вовсе не сказка, а тяжелая пыльная реальность. Вот и Надя-Дюймовочка смеется: «Что ты там руками все елозишь? Чесаться будешь! Давай поднимайся работать».

Грузовик привез очередную порцию зерна с сушилки. Молодой парень-механизатор включает «Ветерок» - вертикальный транспортер, который должен закидывать зерно в глубь ангара. И рывком открывает зад кузова. Зерно шумной пыльной волной обрушивается на бегущую ленту, но большей частью на асфальт. Кузов запирается, машина уезжает. А вокруг транспортера образовались целые барханы, которые я должна перекидать на транспортер вручную. Бойко машу лопатой. Натренированные скребком руки почти не болят. Настроение отличное: зерно - не дерьмо. Краем глаза наблюдаю за механизатором. Здоровый детина лет 23 флегматично наблюдает, как девчонка в одиночку работает грузчиком, и не шелохнет пальцем. У него своя работа - кнопки нажимать.

- И как не стыдно тебе, Миш? - скажут ему позже пришедшие тетушки-пенсионерки. - Ты, мужик, сидишь, а бабки работают. Хоть бы помог!

- Учиться надо было! - хмыкнет Миша, намекая на свой техникум. И не двинется с места.

Вечером подошли еще какие-то мужики. Не работать, так покурить и выпить с нашими механизаторами. До меня долетают обрывки разговоров:

- Серегин хранилища новые для зерна построил, комбайны новые закупил, трактора - по тринадцать плугов тащат! Правда, все, говорят, в кредит, по государственной программе.

- Что тебе-то те комбайны? В бухгалтерии говорят, нам за те машины теперь много лет отдуваться, потому что наценки бешеные. Из твоей же зарплаты вычитать будут.

- А выход? «Доны» оставить, так на них еще мой дед горел постоянно.

Впервые за все время моего крестьянства я услышала слово «государство» без последующего мата и даже в связи с рациональным понятием «кредитование». И это было бы прекрасно, если бы не слова колхозников про «очень дорого» и постоянные скандалы вокруг монополизировавшего эту сферу Росагролизинга. Например, Счетная палата насчитала, что их техника в кредит обходится крестьянину аж на 40% дороже, а Генпрокуратура выяснила, что госкомпания тратит более миллиарда рублей на одни только зарплаты и корпоративы. И что? Поговорили - и забыли. Тишина. Не понять мне этой системы...

...И ПШЕНИЧНЫЙ КОСМОС

Днем было жарко, и мы плескались под ледяной струей воды, бьющей из крана прямо в заросли лопухов за сушилкой. А вечером начал моросить холодный дождь, подул ветер, и теперь я сидела на лавочке промокшая и уставшая, дрожа от холода. До окончания смены было еще часа полтора.

- Иди в зерно грейся, а то еще простудишься, - сжалились мужики.

- Как это - в зерно? - не поняла я.

- Вот бестолочь городская! Пойдем...

Сердобольный механизатор Юрка запустил меня в ангар, забрался на самый верх гурта, разрыл яму, скомандовал мне садиться в нее и потом по самую шею, как Саида из «Белого солнца пустыни», закидал зерном. Там, внутри многометрового бархана, пшеница оказалась даже не теплой, а горячей!

- Внутри тепло еще долго хранится, - рассказывал Юрка. - Даже зимой, когда на току работаем - разгружаем что-то, мы с мужиками приходим сюда с мороза и греемся. Только поглубже рыть приходится. И там внутри точно такая же печка остается. Ты отдыхай! Мы тебя потом, если надо, позовем.

Очень трудно описать сказочное чувство, когда все ваше тело плотно и нежно сжимает какая-то теплая душистая бесконечность. Наверное, именно так младенцы чувствуют себя в руках мамы, когда она еще может обнять и прижать их целиком. В объятиях пшеницы я продремала до конца смены. Вокруг, как сказочные снежинки, парили кусочки зерновой шелухи, снаружи еле-еле долетали голоса, а вокруг царил бесконечный хлебный космос, и я была абсолютно счастлива.

Источник: http://kp.ru/daily/theme/3516
Далее - Части 21-25