Из города в деревню. Экопоселения.

Ярослава Танькова: Как я была колхозницей.
Часть 26

Больничных нет, лечитесь ежами!

Я еду «для ознакомления» на утреннюю дойку в ту самую «чернобыльскую» зону. Половина шестого утра. Стою на углу села, под единственным на всю округу фонарем - место сбора доярок, которых развозят по дальним летним «дойкам». Рановато пришла. Рядом УАЗик «буханка» со спящим шофером на борту - «Ночь, улица, фонарь, «буханка»...» За гранью светового круга, кажется, обрыв, - так темно в деревне. Но вдруг ночь прорезают желтые лучи десятков фонариков. Как в триллерах, когда полицейские прочесывая лес, ловят контрабандиста. Это доярки с разных концов села подтягиваются на работу.

В основном – узбечки и украинки. Местных мало. Подъезжают еще пара автомобилей. Все летние коровники очень далеко и доярок развозят группами. Мы с Катей залезаем в нашу машину.

Я, Катя, узбечка Мамура, казашка Галя и русская, старшая смены Оля. Все ждем опаздывающего дядю Сашу–механизатора. Мамура зевает, она не выспалась, возясь с мужем, у которого вздулся ужасный флюс.

- Что, всю ночь Мурата лечила своим волосатым сейфом? – подкалывает Мамуру грубоватая, попахивающая перегаром шутница Галя.

- Он очень болит! – с жутким акцентом цокает языком узбечка. - А врач говорит, не будет лечить. Надо, говорит, полис или деньги большие...

- Но флюс это же нагноение, это опасно… А лечение вам, приезжим, не оплачивают? – тихо интересуюсь у Кати.

- Какое оплачивают? Дай бог, чтобы хоть отлежаться денек позволили и никаких больничных! Вон, пастух Мурат заболел, так его уволить грозятся.

- А чего ты ему к зубу ежа не приложишь? – спрашивает Галя.

- Ежики хорошо, но нету… - вздыхает Мамура.

- Бр-р-р… Какие еще ежики? – я аж просыпаюсь.

- У узбеков ежиное мясо считается лечебным, – улыбается Катя. – Они их и варят, и жарят… А косточки сушат, перетирают и лечебный порошок из них делают. Говорят, типа нашего стрептоцида.

- А я тут одного видела, думаю, господи, чо там жрать-то? – продолжает Галя. – Вот так переловите всех, в России и ежей-то не останется! Зато Мамура домой нарядная поедет, в ежовой шубе, ежовой шапке..!

Все хохочут. Похмельного механизатора встречают насмешливым: «Дядя Саша, вы сегодня самое слабое звено!» и наша «буханка» с жутким дребезгом рвет с места. На обочине трассы подбираем еще одну доярку – пожилую тетю Машу, которая живет на другом конце села, поэтому машину просто дожидается в условленном месте.

- Ну, наконец-то! - кряхтит она. – Я уж задолбалась в чепыжах прятаться-то! А то стою на обочине, мужики мимо едут, аж притормаживают: «Бабка, сколько?» Экзотические секс-услуги, б…, доярка в сраных сапогах и фуфайке!

Снова хохот. Едем дальше. В ногах у меня стоит огромный алюминиевый бидон с надписью «Маскарад» и какими-то цифрами.

- Это что? – спрашиваю.

- Сперма быка Маскарада, не видишь что ли? – тут же комментирует Галя.

Слава богу, что еще в «им. Ленина» мне объяснили, что бычье семя хранится в капсулах-шприцах дозами, а бидон заполнен азотом, чтобы биологический груз не испортился. Ведь до этого мои познания об осеменителях (кстати, одна из самых уважаемых и престижных профессий на ферме) ограничивались анекдотом «А поцеловать?», и я непременно спросила бы что-то вроде: «Целый бидон спермы?» Ох, и отыгралась бы на мне Галка. А так достается тихому и мирному дяде Саше.

– Дядь Саш, ты чего сидишь-то, хоть бы добавил в бидон-то… Хотя нет, ты у нас уже не племенной, больно лысый!

- Чего это дядя Саша не племенной? – вступается из кабины шофер. – Давай дядь Саш, дерзай! Телки пойдут – заглядение. Длинноносые и худые, борзая порода!

Добрый, нескладный дядя Саша в ответ только лучится глазами и смущенно шмыгает носом. Машина, как лягушка в эпилепсии, скачет по колдобинам вглубь поля, и непонятно от чего больше сотрясается, от прыжков или от хохота. Из кабины доносятся вопли про «Дельфина и русалку», а над бескрайней, вытоптанной коровами поскотиной пробиваются первые лучи солнца и я чувствую себя героем фильмов Кустурицы!

Избиение коров

Летний коровник оказывается просто длинной крышей на столбах с веселыми оградками из молодых березок. Огромная стая голубей, вспугнутая машиной, шелестящим покрывалом взлетает с нее, и кажется, будто это срывается с места и улетает само небо.

Мы переодеваемся в сарае. Увидев, как тетя Маша заваривает полное ведро чая с молоком, я обалдела, решив, что это для нас. Но английский напиток предназначался поносящим телятам.

Натягиваю чьи-то сапоги. Выходим к коровнику. Даже несмотря на свежий воздух, знакомая вонь перебивает все луговые запахи. Под ногами выгнивший деревянный настил, а за ним… Боже – что творится вокруг! Коровник построен на болоте и дерьмо, которое выплескивается из транспортера, стоит бездонной топью на десять-пятнадцать метров вокруг!

- Ты аккуратней, не провались, а то здесь и по пояс есть, – предупреждают меня доярки, перебегая по проложенным то тут, то там досочкам через реки дерьма. А за ними, выклевывая что-то из навоза, скачут круглые, длинноногие птички.

Здесь же, на берегу навозной топи стоит домик, точнее - строительный вагончик, где живут пятеро узбеков-пастухов. Никаких удобств. Полная антисанитария. Чтобы передохнуть от бесконечной вони, они иногда уходят в чахлую рощицу на берегу соседнего болота метрах в пятидесяти от коровника. Там, меж деревьями воткнут старый матрас и стоит мини-автобус с выбитыми стеклами, где можно поспать или устроить свидание с женой-дояркой. Вот и вся инфраструктура.

Здесь, конечно, гораздо меньше порядка, чем в «им. Ленина». После вечерней дойки коровы почему-то стоят по одну сторону коровника, не привязанные и все вперемешку – дойные, больные, стельные... Быстро пробегаемся по ряду и привязываем только дойных. А дальше начинается ад, к которому я была не готова.

- Где моя палка? – кричит Галя.

- Вон, у Азамата есть, – со смехом кивают доярки на выползшего из вагончика, опухшего со сна пастуха.

- Да у него разве палка? Так, колбасный обрезок… - хохочет Галя, и достав откуда-то увесистую дубину, со всей силы начинает избивать коров. Не подгонять и не добиваться подчинения, а просто жестоко, с наслаждением избивать…

- А ну, чебурашки е..чие, пошли отсюда! Проститутки поганые, чтоб вы сдохли, шевелите копытами, твари!..

Другие доярки тоже подключаются. На спины испуганно мычащих, шарахающихся буренок сыпется град ударов палками и ногами. Коровы поскальзываются на грязном полу, падают, ударяются, ранят ноги... Тут же свистит кнут и от удара мелкого острого грузика на конце теплая шкура лопается розовыми мокнущими трещинами… Они есть и на спинах, и на вымени. Я в ужасе прирастаю к полу:

- Галь, за что ты коров так ненавидишь?

- А кто их любит? Срут только…

- Они еще и молоко дают.

- Да на х… мне их молоко? Лучше бы они деньги давали, чтобы свалить отсюда и морды их поганые больше не видеть.

Замечаю, что накал жестокости у всех разный. Та же Мамура явно старается подражать Гале, но скорее формально, без запала ненависти. А Катя, слава богу, использует палку скорее для острастки и я подхожу к ней:

- Зачем же их так лупят?

- Надо выгнать тех, кто не доятся, на выпас, чтобы они не мешали. А если с ними нежно, то мы до полудня не управимся.

- То есть, бьют к тому же именно беременных и больных? А если выкидыш будет, что начальство скажет?

- Так бывают… Но, мало ли, может, одна корова другую толкнула случайно…

- А почему вы сами не нажалуетесь на Галю начальству?

- Ты думаешь, они сами не узнали бы, если бы захотели?

Уйдя в поле, я нашла в болоте небольшое кладбище абортировавшихся телят. Наиболее свежий труп рвали на части вороны. А я сидела на поваленном дереве и думала о странной закономерности. Именно Галя считается самой остроумной и яркой среди местных доярок. А в «им. Ленина» была тетя Люба – талантливый садовод и ценитель цветов, про жестокость которой доярки говорили: «Если что не по ней, хвост отломает! Вилами коров тычет – вон как ляжки у них пухнут!» И еще есть пара-тройка примеров… Похоже, сельская безнадега в первую очередь ломает яркие личности. Именно они, не видя выхода, становятся самыми жестокими из «униженных и оскорбленных», отыгрываясь на беззащитных за свою судьбу, которая не дала им шанса.

Часть 27

«БЕЖАТЬ ОТСЮДА НАДО! БЕЖАТЬ!»

Срок моей командировки подошел к концу, как и уборочная страда. На нашем току все хранилища уже забиты зерном. И на полях теперь до заморозков будут только убирать и консервировать в силосных ямах кукурузу. В деревне с приходом полноценной осени становится ужасно грустно, в окно стучат многоточия дождя и немилосердно дует из щелей растрескавшегося окна моей общаги. Коров переводят в зимние стойла, и основная работа теперь будет кипеть там. Над полями тянутся клинья журавлей. А домашние гуси самостоятельно, пешком возвращаются с озер, где они нагуливали жир, по домам. Даже удивительно, как безмозглые птицы сами находят свой двор! Пора бы и мне вслед за гусями домой. Честно сказать, очень устала.

Не стала мучить себя и ребят прощаниями. Уже с дороги разослала всем прощальные SMS с предупреждением, что на работу я больше не приду, поблагодарила за все и отключила рязанский номер.

«Можно ли выжить в современной деревне?» - спрашивала я в самом начале. «Бежать отсюда надо!» - один за другим отвечали мне сельские жители. Но сами при этом остались там, на земле. Они, как герои Брестской крепости, не сдаются. Но жить так, как они, способны очень и очень немногие.

Я думаю, колхозы - это то немногое, что осталось от нашего советского, безусловно, неоднозначного, но во многом великого прошлого. Даже не сами колхозы, а вот эти люди, «обряжающие» землю. Безотказные тети Вали и дяди Коли, умеющие тяжело работать не за выгоду, а по привычке, просто потому, что по-другому нельзя. Живущие по малопонятному для нашего времени правилу «не для радости, а для совести» и потому способные выжить в тяжелейших условиях. Продолжая тянуть лямку, они порой напоминают своих подопечных - колхозных коров, безропотно отдающих молоко и готовых отдать мясо, потому что так судьба распорядилась: «Мы ж деревенские». Кто-то скажет - страх. Кто-то - преданность земле. В любом случае только благодаря этой безропотности старых крестьян мы еще можем что-то получать с загибающегося сельского хозяйства. Но ведь это как с коровой, которую не кормят, а только доят. Однажды она перестанет доиться и в конце концов умрет... Неужели, прикрываясь неработающими программами «реабилитации сельского хозяйства», наш
и власти ждут именно этого?

В таком случае ждать недолго! Ведь золотое «дойное стадо» уменьшается с каждым днем. Самым молодым отмирающим тетям Валям, дядям Колям - по полтиннику. И заменить их некому, потому что молодежь такой жизни терпеть не будет.

«ВЫБИРАЮ ДЕРЕВНЮ НА ЖИТЕЛЬСТВО»

Но ведь, пока они живы, все еще можно исправить! Срочно разработать под наши реалии дубль какой-то из популярных в мире систем помощи сельскому хозяйству, основанной хоть на компенсации затрат, хоть на надбавках к закупочной стоимости... Пока живы старые колхозники, они с радостью постараются внедрить эту систему, несмотря на кошмарные условия труда. И, может, удастся сделать так, чтобы работа на земле была если не прибыльной, то хотя бы самоокупаемой, а не способом «сводить концы с концами», как говорят председатели. Ну получается же это у европейцев! А их крестьянин гораздо более избалованный и капризный... И тогда, быть может, выживет русская деревня, потому что кто-то из молодых вернется на родину. Ведь мое расследование показало, как много людей, любящих землю. Они готовы на ней жить даже не богато, а хотя бы просто нормально. Только дайте им эту возможность!
Ярослава Танькова ждет ваших откликов
Ярослава Танькова ждет ваших откликов

Когда-то у нас в «КП» была акция «Выбираю деревню на жительство». Мы рассказывали сбежавшим в город людям, как деревня ждет их возвращения. Писали про появившиеся в колхозахвакансии , построенные дома, реальные перспективы... И люди возвращались! Главный редактор тех дней Геннадий Селезнев вспоминает, что их было неожиданно много и большинство потом благодарили газету за подаренную возможность вернуться на малую родину. Журналистам, которые когда-то создали ту рубрику, уже много лет. Ведущего из них - нашего легендарного бытописателя села Виктора Михайловича Шуткевича - уже нет в живых. И вот я, пытаясь принять их эстафету, побывала в деревнях. Что же я могу предложить современной молодежи? Весь тот кошмар, что я описала? Всю ту безнадегу?

Чиновники дорогие, те, кто ратует за рождаемость и неделимость России, неужели вы забыли, что деревня - это 80 процентов страны? И они отмирают! По статистике, каждый год мы теряем по полмиллиона людей. И это при том, что города пухнут! Неужели не ясно, где брешь? Дайте людям возможность работать на деревенских просторах так, чтобы им было чем кормитьдетей, и они нарожают, как и раньше.

На то, чтобы что-то изменить, осталось очень мало времени. А что потом? Русское крестьянство исчезнет полностью, а опустевшие села России окончательно затопит река наемников из безработного ближнего зарубежья. Появятся огромные национальные анклавы со своими правилами и законами, через которые, как через огромную брешь, будут утекать российскиеденьги , заплаченные за картошку и хлеб, которые сами вырастить мы оказались не способны. Но ужас в том, что и «гастарбайтерское» сельское хозяйство долго не протянет на наших закупочных ценах. И тогда жизнь в деревнях вымрет окончательно, дома станут трухой, а скупленные кем-то опустевшие пашни и пастбища зарастут лесом, одичают и превратятся в безликие акции на рынке власти. И, наконец, какие-нибудь японцы или китайцы скупят по дешевке все то, чем мы так кичились и гордились, будучи «великой аграрной страной». Да и по праву! Ведь, как гласит народная поговорка, хозяин земли тот, кто ее пашет.

Источник: http://kp.ru/daily/theme/3516