Из города в деревню. Экопоселения.

Ярослава Танькова: Как я была колхозницей.
Часть 21

«УЗБЕЧКА, ОТДАЙ РУССКИЕ ДЕНЬГИ!»

Мне дали койку в одном из четырех панельных домов. Если учесть, что, кроме меня, в трехкомнатной квартире только семейная пара узбеков, - условия королевские.

- Тебе еще повезло! - сказали мне тетушки из сельсовета. - А могли бы поселить в общагу над столовой, где большинство приезжих живут. Там друг у друга по головам ходят, по пять кроватей на каждые шесть метров. А эти дома для избранных, для своих, для русских... Твои узбеки случайно туда попали. Как правило, там студенты живут.

Повесив на шею трубчатый ключ, я поскакала на смену. Возвращаться пришлось уже затемно. Вдоль тропы с тока - ни фонаря. Совы тяжелыми бомбардировщиками «ложатся на крыло» прямо над головой. В моем подъезде, как и во всей остальной деревне, свет тоже не горит. Свет только от жилых окон. Кромешная темень здесь - результат традиции все лучшее не носить, а хранить в сундуке. Лампочки выкручивают во имя экономии, потому что пользоваться чем-то платным ради удобства - «баловство».

Спотыкаясь о греющихся котов, я добралась до третьего этажа. Путь на последний лестничный пролет перегораживало сидящее на ступенях тело. Оно было живым и даже похрапывало. Но когда я попробовала просочиться мимо, по стеночке, тело схватило меня за ногу и захрипело: «А ну, сука, б... чернож...ая, дай денег!» С перепугу я поначалу даже не смогла заорать. А тело выдирало у меня рюкзачок.

- Пустите! - наконец, взвыла я.

- Ой! А кто это? Не Машка, что ли? - Кажется, мужик даже немного протрезвел от неожиданности, ослабил хватку, и я выскользнула.

- Ты новенькая что ли, б...? - недоуменно ронял алкаш, карабкаясь за мной. - Русская, что ли? Ну и х... с тобой, тогда передай Машке, чтобы денег дала.

Когда я ввалилась в дом и торопливо заперлась изнутри, снаружи на дверь посыпались удары. А с порога кухни на меня уставились две пары перепуганных черных глаз: Мастура и Мавломбик. По-местному Миша и Маша - колхозные пастухи.

- Не открывай! - с сильным акцентом попросила Маша. - Просто не подходи к двери, и он уйдет.

- И часто у вас так?

- Часто. Он на втором этаже живет. Пьет много и с нас деньги требует. Говорит: они его - российские, колхозные. А сам не работает, пьет.

СОСЕДИ-ГАСТАРБАЙТЕРЫ

Мои соседи смотрят на меня с недоверием, и после всего случившегося я понимаю почему. Вытаскиваю шоколадку и зову их пить чай. При виде этого Машино сердце оттаяло.

На родине Миша - повар, Маша - домохозяйка. Они - мои ровесники, хотя и выглядят намного старше, как все южные люди. Миша - красавец, даже дома в чистейшей белой рубашке и аккуратных брюках. Маша в национальных шароварах и халате, но без косичек: «Мужу больше нравится, когда я хожу «простоквашкой», - забавно использует она русское слово. Дома с бабушкой остался восьмимесячный сын. Родители сначала в Москве устроиться пытались. А потом встретили Костю-посредника, который зазвал их сюда, в пастухи.

Шесть тысяч в месяц - зарплата. Деньги Миша с Машей отсылают домой, а сами готовят только жареную бурду из лапши с картошкой и моют голову хозяйственным мылом.

Каждый день они встают в половине пятого утра и возвращаются только к семи вечера. Работают, не пьют, не дебоширят. Но ходят всегда компаниями, чтобы не нарваться на агрессивно настроенных односельчан.

Мне потом частенько сочувствовали местные: «С узбеками живешь? Грязные они...» И мне было обидно за соседей. Все-то у нас на стереотипах. Например, у Маши, как у многих южных женщин, полон рот золотых зубов. Я всегда считала это признаком дурновкусия и только теперь выяснила, что просто с точки зрения их народной медицины это «для сердца хорошо». И в доме у нас всегда было чисто. Именно Маша научила меня добавлять в воду для мытья полов ложку соды, после чего линолеумные и крашеные полы начинают сверкать, как лаковые. А Миша научил готовить классический узбекский плов, но не с мясом, а с яйцами. И вечерами Маша много и красочно рассказывала мне про обычаи их родины. Рассказывала с перерывами на несущиеся из-за двери крики: «А ну открывайте, суки чернож...!». В такие моменты мне становилось особенно стыдно.

«ПОВЕЗЛО СОСЕДЯМ - У НИХ РАДИАЦИЯ»

Так как на току подрабатывают доярки, я периодически слушаю рассказы о местных фермах и с интересом сравниваю их со своим опытом в «им. Ленина». У колхоза «Шелковской» другая система. Кроме зимнего закрытого коровника, есть несколько летних, открытых, в полях, на пастбище. С середины весны и до наступления зимы коров распределяют по этим фермам. Зная, как мало платят на току, никто и не сомневается, что я скоро тоже пойду в доярки.

- Ты, когда устраиваться пойдешь, - инструктируют меня тетушки, - просись в Муняково. Ты же не гастарбайтер, у тебя полис есть. А там чернобыльская зона... За работу в радиации доплачивают. Выгодно!

Муняково - соседняя деревня, от которой до Чернобыля, как до луны. Но секрет в том, что в 1986 году над деревнями, где стоят летние фермы «Шелковского», в том числе над Муняковом, прошло радиоактивное облако. С тех пор и стали платить компенсации. Доплаты-то, конечно, копеечные. Сто рублей, если там работаешь, и чуть больше, если живешь, но для крестьян маленьких денег не бывает.

- Про компенсации объявили, бабы ринулись работать на зараженную территорию, - вспоминают мужики. - И ничего. Хвосты не поотрастали...

Вот такая простая логика простых людей. Никто, правда, не задумывался, как часто умирают местные женщины от рака, от чего стала бесплодной та же тетя Зоя, работавшая в Мунякове почтальоном, и не она одна...

Мало того, на полях вокруг летних ферм прямо в траве растут огромные, жирные, величиной с грузди, розовые шампиньоны. Доярки после работы сумками увозят их домой. А на следующее утро еще и шутят, у кого свекровь уже проснулась, а у кого - с шутливой надеждой в голосе - «еще нет».

- Грибы вбирают в себя максимум радиации, - попыталась образумить их я. - Если здесь прошло облако...

- Да ерунда это все! - отмахнулись кумушки. - Когда это было? И кто ту радиацию видел? Напридумывали все, как и про СПИД.

Часть 22

СЕЛЬСКИЕ КОРОЛИ...

В перерывах между погрузками на току болтаем за жизнь с Надей. Она мне очень нравится - маленькая, беззащитная, с улыбчивыми, подведенными голубым перламутром глазами и подходящим прозвищем - Дюймовочка. Хоть старшая смены, но лопатой она машет, не отставая от других. Работает мало того что в две смены, так еще и на трех работах: на самом току, на сушилке и еще полы в управлении моет. Это при том, что дома хозяйство: поросята и взрослый сын-лоботряс. Мужа-то давно нет - сделал пацанов-погодок двадцать лет назад и сбежал. Старший, Сережа, вырос работящим парнем, но его насмерть сбила машина. А младший сидит дома, работать не хочет...

- Все, что могла, отдала спиногрызу, на права выучила, и без толку! - вздыхает Надя.

- Так ты его сюда притащи, чтобы помогал!

- Пробовала. Говорит: «Не хочу, там сараем пахнет».

- А ты заставь!

- Как?

- Не корми!

- Сам возьмет... Не могу же я холодильник на амбарный замок запереть.

- Ну ремнем отходи!

- Я как-то взяла веник, так он его отнял и сломал - двухметровый лось... Куда мне! Да и не во мне дело. Он же у дружков своих учится! А у них работать непрестижно, потому что: «Это хохлы с узбеками пусть работают!» А наши парни - «белые люди» - сидят на материнских шеях и пьют.

Увы, пьянство в «Шелковском», кажется, сжирает оставшихся мужчин. Не хочется верить, что это оттого, что не выдерживают конкуренции с иностранными работягами. Но факт: в том же Гребневе я такого разгула пьянства не видела. А здесь мой путь домой ежедневно пролегал через центральную площадь перед клубом. И всегда там на железных прилавках «базара выходного дня» компании русских пацанов и мужиков распивали самогон с водярой. Это те, кто не сбежал в город, остался в селе... Но все равно не работают! Они дни напролет обсуждают «гиблую систему общества», при которой «дочь-выдра целых две тысячи за квартиру отдала, а отцу на бутылку не хватает», президента, который ничего не понимает в сельском хозяйстве: «Вот бы телевизор с обратной связью изобрести, я бы ему рассказал!..» - и даже читают стихи:

- Мы родились, чтоб пить и веселиться, чтоб жизнь прожить не хуже королей. Чтоб триста раз нажраться и свалиться, подняться и кричать: «Налей-налей!»

- Браво, Вася! Будем пить, пока х... не открошится!

А пока наши «короли» пьют, приезжие работяги пасут их коров и по праву отправляют колхозные деньги в свои далекие иностранные деревни.

Спрашиваю у наших молодых ребят, почему не идут работать в колхоз. Говорят: «За копейки, как узбеку, вламывать? Обидно!» То есть само понятие «труд» у них ассоциируется со «второсортной работой для гастарбайтеров». Гордыня - божий бич русского мужика. Впрочем, изредка этот бич заставляет прыгнуть выше головы и выдумать какой-то свой бизнес, не на дядю...

Например, 17-летний Вовка держит в хозяйстве лошадь. Одинокая мама, и так обремененная коровами-поросятами-гусями, давно бы ее продала. Но Вовка весь уход за лошадью целиком на себя взял, чтобы иметь возможность осенью, когда колхозникам раздают паи зерна, заработать себе на сигареты извозом.

А Леха с мельницы собирает в деревнях заказы, берет у соседа, когда тот отдыхает, трактор в аренду и работает на нем. Говорит: «Четыре тысячи заработаю, полторы соседу отдам. И ему халява, и мне! Поди плохо?»

БИЗНЕСМЕНЫ И РАБЫ

И все же, как это ни обидно, честным сельским трудом больших денег не заработать. Зато периодически в нашем дворе гремит шансоном китайский прототип черного «бумера», в котором восседает Рома - «хозяин жизни» и тайная страсть местных малолеток. Он тоже бывший житель села, но благодаря своему «посредническому» бизнесу ныне перебрался в Москву. Он - один из тех, кто вовремя сообразил, что торговать рабочими людьми проще, чем работать самому, и наладил поставку «рабов» из родного колхоза на московские стройки.

У них там так же, как здесь у узбеков, отбирают паспорта, но мальчики едут по принципу: там хорошо, где нас нет. А случается всякое... Юра-механизатор как-то рассказал, как нашел своего сбежавшего на заработки младшего брата. Несчастный парень был без документов, больной и голодный, как будто его вовсе не кормили. А когда брат вытащил привезенную ему домашнюю колбасу, заплакал и рассказал, что им на пятерых выдавались в день три пачки вермишели «Ролтон». А чтобы не было заморочек с дележкой, «главный» ломал вермишель, высыпал ее в линию на стол, и есть надо было щепотками, кто сколько успеет.

Конечно же, Рома на «бумере» не первый додумался так зарабатывать, а взял пример с посредников, поставляющих «рабов» в родной колхоз. Например, с Кости, работающего с узбеками. Или с какого-то грузина, который привез в «Шелковской» строительную бригаду, собранную из рязанских бомжей, и не платит им вообще ничего - работают за еду. А председателю-то что? Ему все равно, кому платить. А «рабам» получается даже дешевле, чем обычным колхозникам. К тому же и требовать с них можно «в три шкуры».

Сорокалетнюю Катюшку с Украины я всегда считала трудоголиком - она и дояркой, и на току в две смены. Встает в пять, ложится в 12... Она говорила: «Да мне нормально». А потом я случайно услышала, как ее - шатающуюся от усталости после утренней дойки - главный зоотехник колхоза гонит на работу с обеденного перерыва, потому что «деньги отрабатывать надо».

- Да ты же встала в четыре, а легла вчера в 12! - возмущаюсь я. - Тебе выспаться нужно! И вообще какой ток? У тебя ведь контракт доярки!

- У меня контракт гастарбайтера, - слабо улыбаясь, шелестит Катя. - Если я не пойду, меня больше не возьмут. А мне детей кормить нужно. И не одна я так работаю. Тут все недосыпают.

Моя соседка, узбечка Маша, рассказала, что из положенных пастухам шести тысяч первые три месяца они получат только четверть. Остальное заберет посредник Костя. При этом Маша наивно улыбается: «Очень хорошие условия, ведь здесь нас милиция не трогает, жилье есть... Правда, паспорта отобрали. Но мы же все равно год должны тут отработать».

Но Маше с Мишей и правда повезло. Они пасут на ближнем выпасе, поэтому и могут себе позволить жить в селе, в квартире, где можно поддерживать чистоту. А как «хороши» условия жизни пастухов с дальних пастбищ! Туда-сюда их возить невыгодно, поэтому они живут прямо посреди поля, у летнего коровника. Четырехметровый вагончик с нарами без удобств тонет в навозном тумане. Грязь и тяжелый труд, который иначе как рабским назвать невозможно! И все это за те же самые шесть тысяч рублей, из которых большую половину заберет посредник...

И вроде ничего особенного нет в этой посреднической деятельности. Условия рынка: все продается и покупается, на любой спрос есть предложение. А все же что-то скребет на душе, и никак не могу отделаться от мысли, что именно эта, постоянно мутирующая из-за безыдейного бардака в нашей стране философия «рабов» и «королей» убивает в крестьянах умение и желание работать. Они чувствуют себя рабами и неудачниками изначально, только оттого, что просто родились в деревне. Ведь нашествие иностранных рабочих серьезно снижает расценки на труд. А принадлежность этого труда к разновидности «рабского» принижает саму идею работы в сельском хозяйстве. Конечно, все это для пользы дела. Не было бы гастарбайтеров, тот же «Шелковской» уже давно загнулся бы... Но в результате-то лишь один из тысяч русских парней садится за руль «бумера». А остальные спиваются от отчаяния...

Часть 23

ВЛЮБИЛСЯ? НАСЫПЬ ЕЙ ЗЕРНА В ТРУСЫ!

Вот уже десять минут вокруг меня вьется новый ухажер.

- А хочешь, я вон тому парню челюсть сломаю? - предлагает он.

- Зачем?

- Потому что я тебя уважаю!

- Спасибо, не надо.

- А эскимо? Карамель? В ресторан?

- Какой еще ресторан?

- У трассы есть, там сосиски дают! Ты не смотри! Я вообще-то главный агроном и программист в колхозе. В институте даже учился.

- В каком?

- В самом главном!

Видимо, отчаявшись, отходит, бурча: «Блин, забыл тут, как и к девушке-то подступиться!»

Но это еще ничего. Вчера один кавалер, стараясь привлечь мое внимание, резко оттянул резинку моих штанов и сыпанул в них горсть ужасно чесучего овса. Видите ли, когда были каникулы, все мальчишки со всеми девочками так заигрывали...

Весть о том, что на току новенькая, быстро облетела округу. И к нам тянется череда «женихов». Все как один в резиновых шлепках, с траурной каймой вокруг ногтей и смущенным бухтением про то, что «вообще-то я их мою, но сейчас мы картошку копаем...». Какой-то рыжий хулиган уже два раза чуть не задавил меня, с размаху преградив дорогу на мотоцикле и посмотрев со значением. Очаровательный 17-летний «теленок» Вова, краснея пушистыми мальчишескими щеками, принес три литра молока от домашней коровы и пообещал приходить помогать на ток. Мельник Леха лет 23, набивая себе цену, рассказал, как его начальство уволило из агрономов за свободомыслие: «Вот, приходится теперь с образованием на мельнице работать! Но я вырвусь! Вот накоплю на трактор...» То, что девушка, которая не пьет и не курит, ничья, кажется всем нонсенсом. Но самый настойчивый ухажер - украинский 26-летний парубок Юра, похожий на весенний пенек: крепкий, полный сил и хмельной.

Большинство знакомятся не сами, а через друзей. Если в деревне к вам с развязным «здрасьте» подкатывает парень, можете быть почти уверены, это не тот, кто претендует на ваше сердце, а какой-нибудь его «верный друг Савранский», который сейчас сообщит, что с вами хочет познакомиться Коля, который смущенно грызет ногти у соседнего трактора.

Потоки сватовства регулировали тетушки - мои сослуживицы, предупреждая меня не связываться с рыжим - «он буйный, когда пьяный» и советуя держаться за Юрку - «хороший парень, работящий, а что пьет, так просто в руки его никто не взял». Юра - механизатор на току. Он единственный, кто старается высыпать зерно из грузовика медленно, так, что мимо транспортера почти ничего не просыпается. Это тяжело, и Юркины ладони - одна сплошная, рыжая от ржавчины мозоль. Но зато с какой гордостью он проходит мимо лавочек с отдыхающими рабочими, которым в его смену почти все время нечего делать: «Ну че, х... пинаете и к стене приставляете? Легко со мной работать? То-то же!»

БЕЗ МЕНЯ МЕНЯ ЖЕНИЛИ

И даже мне о том, как я ему дорога, Юрка говорил очень забавно, с помощью своего технического языка:

- Будешь со мной дружить, вообще никогда уставать тут не будешь, - отвечаю. Я ради тебя лопасти транспортера так низко опущу, что ни зернышка не останется. Пусть они хоть асфальт соскребут!

А еще Юрка таскал мне котлеты из столовки, яблоки из чьего-то сада, просил знакомых шоферов подвозить меня до дома на грузовике и джентльменски караулил дверь душа, в котором я мылась. Дверь доброго, старого душа с гордой надписью на стене «Лучше геройски пукнуть, чем предательски бзднуть!». Дело в том, что хотя общага, как мне и говорили, оказалась кучей захламленных, тонущих в сигаретном тумане комнатушек, но только там была горячая вода! Я была бесконечно благодарна Юрке, что он провожал меня туда, пользуясь правом местного жильца. И, чтобы не быть невежливой, всегда старалась отвечать на его желание поговорить и даже позволяла себя провожать после работы до дома, ведь по-нашему, по-городскому, такие проявления дружбы вполне невинны. Но я забыла о деревенских правилах! И не заметила, как деревенские меня «женили».

Юрик - очень хороший парень, но разговаривать с ним совершенно не о чем.

- Юр, а тебе жить не скучно?

- Скучно. Я пью поэтому.

- А может, чем-то еще заняться?

- А чем?

- Ну, почитать...

- Да я уже читал.

- Что?

- Не помню... Такая книжка в цветной обложке. Про любовь.

- А чего ты себе женщину до сих пор не нашел?

- Где искать-то? Все нормальные в город уезжают. Остаются только перестарки, шлюхи и малолетки, за которых дадут больше, чем они весят.

- А чего ты в город не хочешь?

- Не могу я. Сердце у меня деревенское, хлеб вот, свобода... Ну когда же ты меня в гости пригласишь? - бесконечно канючил он и, когда я делала круглые глаза, вздыхал: - Ну, ладно, ладно... Я же с тобой аккуратно, красиво...

По моему мнению, я не давала повода считать себя «своей». Ждала, что меня наконец спросят, а есть ли в моей душе ответные чувства, готовила речь на тему «давай останемся друзьями». И наконец меня спросили... Не Юрик, а его друг Миша. На току, в самый разгар лопаченья одного из ячменных гуртов он подошел и спросил:

- Ясь, покури-ка... (переводится как «отдохни») Ну когда у вас свадьба-то?

- Э, рановато ты такие разговоры заводишь! - рассмеялась я. - Чтобы свадьба была, надо еще влюбиться!

- А я уже того... - наливаясь свекольным соком, пробубнил из-под грузовика Юрик. - Ты, Ясь, это, давай жениться? И зашей мне, пожалуйста, треники. Вот, порвались...

Я уронила лопату. Так, посреди нагретого последним осенним солнцем тока, на куче ячменя, совершенно не интересуясь моими чувствами, мне сделали предложение. Даже два предложения! Потому что просьба зашить любимые треники с надписью «Адидас» посерьезнее замужества будет.

ИЗ ПОЧТЫ РУБРИКИ

«Про зерно в трусы писал еще Астафьев!»

Оказывается, глуповатая игра с зерном между мальчиками и девочками, которую я описала, уходит корнями в далекое прошлое! Письмо от моего постоянного читателя Максима Максимова с цитатой из романа Виктора Астафьева "Прокляты и убиты" пришло в ответ на 23-ю часть повествования.

Я не читала этот роман, увы. Но теперь прочту. А интересной находкой спешу поделиться с вами, дорогие читатели. Речь идет о военном времени, когда новобранцев посреди зимы бросили убирать хлеб, который так и не успели сжать...

"Тем временем подошла пора веять намолоченный хлеб, и утром, приворотив воз березника к конторе, где его пилили на дрова распоясанные вояки, Васконян и Лешка определились в совхозный амбар, там на веялке работал редкостного усердия труженик Петька Мусиков да четыре женщины - две
молодые, но уже смертельно усталые детные вдовы и две егозистые, недавно окончившие школу сибирские девки.

Эти, не глядя на военную беду, по зову природы и возраста все норовили потолкаться, поиграть, в уголках пошушукаться, не было игры у них заманчивей, как, сваливши служивого на ворох хлеба, насыпать ему в штаны холодного зерна.

- Да что вы, девочки, милые! - взмолился Васконян, без того весь околевший, мерзлые сопли на рукавицу размазавший, выгребая через ширинку пшеницу из штанов.

Петька Мусиков матерился, кусался, отбиваясь от неистовых сибирячек.

Игруньи от него и от Васконяна отступились. Неперспективные. Лешке ж доставалось. Он едва справлялся с двумя матереющими халдами, как их называли бабенки-вдовы, наставляя Лешку им самим насыпать пшеницы под резинку трусов, что он в конце концов и сделал. Визг поднялся, беготня по риге.

Бабы, поддавая жару, кричали поощрительное. Весело сделалось, даже Васконян сморщил рот в улыбке".

Часть 24

ПОГРУЗКА 80 ТОНН ВРУЧНУЮ

Сегодня мы вручную нагружаем два 40-тонных самосвала пшеницей. Поначалу даже весело. Проваливаясь в зерно, как в зыбучие пески, забираюсь на самый верх горы, чтобы оказаться рядом с грохочущим вертикальным транспортером. В распахнутые ворота бьют солнечные лучи, зерно мягкой волной скатывается с вершины гурта и брызжет фонтаном на фоне василькового неба. Первая порция сил кончается примерно минут через 15. Дышать тяжело - вокруг густые облака пыли, и мои сослуживицы натягивают косынки, как мультяшные воры - маски.

Кроме меня, рабочих трое. Все женщины. Причем одна старенькая. Но если все садятся на перекур, механизаторы тут же начинают орать, что не время и «родина в опасности». Так и сдохнуть недолго... Решаем отдыхать по очереди. Наступает моя. Лопата летит к дьяволу. Падаю на нежнейшую хлебную подушку и со стоном потягиваюсь. Все хрустит, но настроение отличное. Нет, определенно, пшеница не легче, но лучше, чем дерьмо! «Если бы я жила в деревне, работала бы только на току», - это я так думала после первых тридцати минут работы. Но «КамАЗы» мы нагружали в течение почти трех часов. К завершению погрузки я была похожа на пельмень - в образовавшейся на потной коже корке мучной пыли - и такая же индифферентная ко всему на свете. Вру, как пачка пельменей, потому что за восемьдесят тонн вручную мне заплатили «целых» 50 рублей!

Рядом со мной валяется второй «пельмень» - 40-летняя Катюшка с Украины. Тетка заводная, веселая и двужильная - в четыре смены работает: и на коровнике, и на току от рассвета до заката.

- Я работала в колхозе, заработала пятак, пятаком прикрыла ж..., спереди осталось так! - вопит она частушку с хохочущим под сводами хранилища эхом.

- Молодая, все смеешься... - качает головой тетя Зоя.

- Да нет, плачу!

Но особенно мне было жалко именно тетю Зою. Она пенсионерка. Детей нет - здоровье подвело. Старик болен. Пенсия три тысячи, потому что простым почтальоном отработала на той самой зараженной радиацией зоне. Приходит эта бабулька с больными ногами, еле стоит.

Естественно, я стараюсь все брать на себя и не позволяю ей работать в полную силу. Баба Зоя благодарно садится на шею и уже автоматом делает только самое легкое. Например, когда нужно подмести с тока просыпавшиеся кучки зерна, она только подставляет совочек и ждет, пока я смету в него зерно, а потом оттащу полные ведра куда скажут. Мне не жалко. Да и не могу я сказать старой бабке: «Теперь ты». Час не могу, три часа... А потом силы заканчиваются, и я с мольбой гляжу на тетю Зою. А она, тяжело вздохнув, перехватывает инициативу. Увы, на току и на деревенской работе вообще нет места рыцарству, иначе все будет делать один только «рыцарь».

«ХЛЕБУШКО, БАТЮШКО, НЕ УМИРАЙ...»

Правда, есть еще Девяткин. Тоже не молоденький, а все ж мужчина. Но он постоянно пропадает в хранилище гороха - там мужики прячут бутылки и выпивают, благо закуси - несколько тонн. Я жалуюсь, тетя Надя его костерит, но бесполезно. В результате на очередное задание мы снова идем с тетей Зоей. Нужно смести в совок и выбросить несколько куч просыпавшегося на землю и уже смешавшегося с камнями зерна. Старшая командует хотя бы часть перебрать от камушков и отнести в хранилище.

- Золушкина работа, - машет рукой тетя Зоя, когда начальство уходит. - Сметай все на выброс!

- Жалко!

- Себя пожалей! Зачем его сметать, подумай? Только ради их спокойствия, чтобы, если председатель заедет, не ругался на наше начальство, что вот, мол, богатство народное разбазариваете. А на деле зерно это стоит-то копейки! Еще мучиться...

Зерно у колхозов сейчас покупают по 2,5 рубля кило и предрекают, что цена может еще упасть. Если вспомнить, что батон хлеба стоит 40 и продолжает дорожать, то я вообще ничего не понимаю в российском ценообразовании.

А еще, говорят, в России большой урожай - всегда беда, потому что и продавать невыгодно, и хранить негде. Местный председатель зерно на стройматериалы обменивает, а из них новые хранилища строит, чтобы было куда урожай складывать.

- Но это ж хорошо, когда есть с кем так удачно поменяться, - вздыхает моя сослуживица. - А у меня вот сестра двоюродная в Мордовии, тоже в колхозе. Так из-за кризиса у них никто прошлогоднюю пшеницу не купил, а новый урожай складывать некуда. И не меняется никто. Правительство рапортует, что зерно все в какие-то другие хранилища переправляют, а на деле оно просто гниет в ненужности, под дождем. А гнилое-то даже на фураж (корм скоту) не годится. А бабки старые ходят мимо, президента проклинают и голод предрекают. Сестра говорит, мать - старая колхозница - передовичка, возьмет зерно в ладошку, а другой гладит его и плачет: «Хлебушко, батюшко, не умирай...» Она по мужу так не плакала...

КСТАТИ

У сельчан самые крепкие семьи

Американские ученые провели исследование и составили рейтинг профессий, наиболее надежных с точки зрения семьи.

В 40 процентах случаев браки распадаются у танцоров и хореографов.

38 процентов обреченных семей - у барменов и массажистов. Затем следуют врачи-психиатры, официанты, повара, горничные, носильщики, консьержи, кровельщики, специалисты в области телефонных продаж, медсестры, сиделки и работники спортивной и развлекательной индустрии - почти 29 процентов.

Шансы на развод есть всего лишь у семи процентов дантистов, ортопедов и священников.

А самыми крепкими семьи будут у инженеров сельскохозяйственного производства. Шансы развестись у них не превышают 2 процентов.

Часть 25

«УШЕЛ БОГ ИЗ ДЕРЕВНИ...»

У входа в подъезд в позе «Превед, медвед!» на меня периодически накидывается рыжий дяденька в футбольной майке с надписью «Марадона»:

- Ууу! Ха-ха-ха!

В первый раз я, признаюсь, чуть не обгадилась, встретив такое радушие. Но потом узнала, что «Марадона», он же Сережа-дурачок - местный сумасшедший. Сколько ему лет, никто не помнит. Несмотря на пробивающуюся бороду, он вечный ребенок. Дурачок очень добрый и бежит на помощь всем: бабулям - сумки донести, торговкам рынка - палатки поставить... И все его чем-то угощают.

Мама у Сережи горько пьет. Папа тоже пил, а потом узнал, что жена ему изменяет, и запил еще больше.

- Плакал ходил, а ему никто не верил, все думали, водка плачет... - вспоминают старушки. - Повесился. Взыщи, Господи, погибшую душу раба Твоего...

Так что Сережа - ребенок любви, только очень несчастной. «Божий человек, сирота...» - говорят про него бабушки. А на мальчишек, которые издеваются, кидаясь в него гнилыми яблоками, бранятся: «Креста на вас нет!» Потом еще долго эхом обсуждают: «Раньше такого и быть-то не могло, чтоб убогого на селе кто обидел, а теперь... Ушел Бог из деревни!»

А у моих соседей-мусульман на самом почетном и чистом куске подоконника лежит молельный коврик, и утром я просыпаюсь от Мишиного «бу-бу-бу» в соседней комнате. Он встает на полчаса раньше, хотя и так в полпятого утра выходит, чтобы успеть вымыться ледяной водой (горячей нет, а немытым молиться нельзя) и прочесть святые тексты.

- Маш, а как же ваши, будучи правоверными мусульманами, свинину едят и на свинарнике работают? - задаю как-то провокационный вопрос.

- Во-первых, нам в столовой обещали только говядину готовить, - смущается соседка, но потом машет рукой. - А даже если и нет, то мы не дома. А в путешествии Аллах прощает!

Маша постоянно внушает мне, что все наши беды оттого, что «русские плохо в Бога верят».

- Почему ты так думаешь? - спрашиваю. - У нас ведь другая религия...

- Я знаю, но у вас правил нет. Ведь и по вашей религии муж тоже главный. А в колхозе женщины - начальники, поэтому мужчины ваши пьют. Вот у нас, даже если я сама зарабатываю, я все деньги мужу отдаю и потом у него спрашиваю, можно ли взять...

- Хорошо, что это не слышат местные мужики! - смеюсь я. - А то они бы, наверное, мусульманство приняли и на узбечках переженились.

Но это все шутки, а в чем-то основном Маша права. Верующими современных православных колхозников назвать сложно. Особенно это заметно на фоне набожности мусульман. Я не говорю, что это плохо или хорошо. Это понятно хотя бы потому, что до ближайшего храма надо ехать, а ни времени, ни лишних денег на билет у людей нет. В деревенских домах кое-где еще сохранились настоящие божницы, но в лампадках нет масла. Молятся очень редко и кто во что горазд, святые тексты редко знают даже старые бабушки, а моя соседка по колхозу им. Ленина, например, обращалась к Богу: «Братишка...» Вера, у кого есть, как правило, случайная и необязательная, для проформы, как бумажная иконка на холодильнике... Крестики носят многие, и детей крестить возят, но это скорее дань традициям. А в самом колхозе церковь представлена лишь вечно пустой баночкой на прилавке магазина - «для пожертвований на храм».

ВМЕСТО ХРАМА - ПЕРЕКРЕСТОК, ВМЕСТО ПРАХА - ОГУРЦЫ

Помню, дядя Леша рассказывал, как крестили и отпевали людей в советском колхозе, как Пасху справляли и ту бабульку, что все молитвы наизусть помнила, всегда в дом звали...

- Но тогда ведь никто в Бога не верил! - изумлялась я.

- Кто тебе сказал? В деревне все крещеные были!

Но официально религиозные идеи давились на корню, потому что священники имели слишком большой авторитет и это мешало управлению колхозами. Старухи вспоминают, что в каком-то из соседних сел в советские годы под предводительством местного батюшки бабы даже бунт поднимали, отказываясь следовать какому-то очередному партийному приказу. В общем, была настоящая битва двух властей. Но государственная оказалась сильнее. Храмы окрестные порушили. Сейчас, конечно, многие восстанавливают, но, как правило, в городах, где бюджет есть. Да и сами батюшки в большинстве своем городские зарплаты и приходы с большим удовольствием выбирают. Жить в селе одной божьей благодатью на колхозные копейки не всякий захочет. А на восстановление храмов да еще и зарплату духовникам откуда в деревнях деньги взять? Да и что восстанавливать, если от многих церквей, говорят, и следа-то не осталось.

- У меня родные из Шереметьево-Песочни, часа полтора езды отсюда, - шепотом, как страшную сказку, рассказывает мне бабушка Тоня, к которой я забежала за морковью. - Там на месте сельского кладбища, где покойники столетиями лежали, теплицы сделали и огурцы-помидоры из праха выращивают. А на месте, где храм стоял, сейчас перекресток дорог. А ведь перекрестки испокон веков прокляты. Именно там нечисть собирается...

Священники любят говорить, что русскому народу не быть без церкви. Я же, будучи человеком малорелигиозным, хоть и верующим, всегда переводила это для себя как «людям не быть без Бога, без добра в душе, а храм необязателен». Но, пожив в деревне, засомневалась... А может, именно вернувшаяся в село традиционная религия спасла бы людей от безнадеги? Крестьянину ведь некогда быть самому себе психологом и «искать Бога в душе», потому что он слишком много, тяжело, не разгибаясь, работает. А когда, кроме работы, нет ни праздников, ни веры, ни надежды, которым простой народ всегда учили духовные пастыри, жизнь опостылевает. Вслед за Богом люди забывают друг друга. И вот уже летят камни в дурачка Сереженьку. И вместо традиции закрывать дверь «на батожок» появляются на дверях у завалинки сердитые амбарные замки. И остаются люди поодиночке, в отчаянии, из которого, как и из запоя, очень трудно выйти.

Источник: http://kp.ru/daily/theme/3516
Далее: Части 26-27