Из города в деревню. Экопоселения.

Ярослава Танькова: Как я была колхозницей.
Часть 16

АНТИСАНИТАРИЯ КАК ТРАДИЦИЯ

Первое время я очень страдала от грязи. Не могла ходить в устрашающий туалет дяди Леши, как енот-полоскун ежедневно отстирывала загаженную косынку... «Это с непривычки, - повторяли мои сослуживицы. - Скоро перестанешь замечать». И правда. Постепенно навеянное городской жизнью «с удобствами» чистоплюйство растворилось в отчаянном: «А, все равно!» Деревня диктовала свою философию...

Еще Чехов писал, что русские люди отличаются пренебрежительным отношением к отхожему месту. С тех пор прошло два века, и в деревнях появилась канализация. И даже те, кому ее не провели, стали делать свои деревянные клозеты с мягкими сиденьями и бумагой вместо лопуха. Изобрели ноу-хау - сиденье, которое остается теплым в лютый мороз, - кусок пенопласта с дыркой. Но традиция мочиться куда попало осталась незыблема. Как говорит деревенский житель: «Это городские думают, что ссать нужно в сортир, а мне потом ломом все это расколупывать, когда оно в корыте замерзнет?»

В большом всенародном масштабе отношение к антисанитарии как к норме осталось прежним. Только - боже упаси! - не надо обвинять меня в том, что я считаю сельских жителей «грязными»! Ничего подобного! И рассуждения про традиционную баню, которую противопоставляют лермонтовскому «Прощай, немытая Россия!», я тоже читала. Дело не в нечистоплотности, а в безнадежной привычке к окружающей деревенского жителя грязи. Те же коровники... Во всех развитых странах навоз проваливается сквозь решетчатые полы и остатки убираются отрядом моющих роботов. Естественно, коровы сверкают чистотой и пахнут шампунем, а доярки работают в белых передниках! У нас же параллельно стерильному ручейку в молокопроводе по полу коровника текут полноводные реки дерьма, а посредине стоят загаженные коровы, меж которыми мечутся загаженные доярки, и все это скрепляется воедино миллионами вездесущих мух. А председатель при этом доказывает, что «деревянные полы коровам полезнее». Но что ему остается, если государство вполне устраивает молоко, в котором мухи «мыли ноги»? Ведь со строительством новых коровников никто не поможет.

ПРИВИТОЕ МОЛОКО ПРОДАЮТ

Недалеко от коровников есть страшное место, могильник - яма, в которую сбрасываются трупы убитых больных животных и останки освежеванных. Тяжелый, сладкий запах плывет над ямой, смешиваясь с запахом пшеницы. Взмывают в небо огромные черные вОроны, как из сказки. Само существование этого места говорит о том, как легкомысленно в колхозе относятся к понятию «санитарные нормы». Ведь именно в таких условиях размножаются бактерии чумы и еще десятков страшных болезней... Говорят, порой из той ямы таскают мослы дворовые собаки. Но самое страшное, что туда и попадают только кости. Даже тогда, когда корова больна чем-то таким, что врач приказывает выбросить тушу целиком.

- Как-то ветеринар приказал забить корову, у которой болезнь на ноге развилась, - рассказывает один из соседей. - По правилам тушу надо выкинуть в могильник. Но это же мясо! Мы ту ногу отрезали, а остальное поделили.

- Так вы же не знаете, чем именно она больна! - обалдеваю я. - А если это опасно? А если у нее вся кровь заражена? Ведь если бы мясо было пригодным к еде, его бы продали!

- Да ну! Тоже скажешь. Одна нога больная... Остальная-то корова здоровая.

Как тут не вспомнить булгаковскую «Звездную сыпь», где мужик на последней стадии сифилиса утверждает, что у него болит только горло, а «идиот» врач болезнь в другом месте ищет.

Точно такое же легкомысленное отношение на ферме к молоку.

- Ну, мухи... Ну, дерьмо... И что? В худшем случае молокозавод снизит оценку качества и возьмет подешевле, - говорят доярки. - Все равно его там пастеризуют!

На четвертой ферме, которую называют «Каруселью» (потому что коровы там стоят в круг), по стенам, полу, коровьим ногам и стоящему тут же баку для молока ползают жирные белые черви.

- Там опарыши развелись! - в ужасе пожаловалась я сослуживицам.

- Это не опарыши! - отмахнулась привычная к местным реалиям тетушка. - Это другие червяки, видела у них хвостик сзади? Они от сырости. Ничего страшного.

По-нашему, по-городскому, какая разница, какой породы червяк ползает рядом с молоком? В любом случае ужас-ужас... А деревенская мудрость гласит: «Не то черви, что мы едим, а то черви, что нас едят».

А однажды меня окончательно убили сообщением, что когда стаду делают профилактические прививки, то молоко, которое они дают, после этого не выливают, а также сдают на молокозавод! Конечно, руководство не анонсирует, при каких обстоятельствах оно было надоено. И сейчас они наверняка возмутятся, что это все наговоры. Но я больше склонна верить старым дояркам. По идее, бактерии прививаемых коровам болезней убиваются с помощью пастеризации. С другой стороны, сам факт неприятен. Ведь никому в голову не приходит, что молоко от привитой коровы может появиться в продаже. И невольно задумаешься: а не стал ли тот самый непонятно откуда взявшийся «свиной грипп» результатом мяса привитых свинок?

АРОМАТ ДЕПРЕССИИ

Первое, что достает в деревне, и первое же, к чему привыкаешь, - это постоянный дискомфорт. Холодно, мокро, грязно, мухи, негде... Не зря нашу страну называют страной вечно ледяных унитазов и теплого пива.

Не прошло и двух недель, как мои руки загрубели и привыкли. Мозоли высохли. Суставы пальцев опухли и не разгибались до конца, но закостенели и ныли больше по ночам, чем во время работы. Зато скребок я теперь брала как клещами. Я мастерски научилась замечать агрессивную буренку раньше, чем она ударит, и держала дистанцию. Большинство злючек запомнила в морду. Четко поняла, что если корова подымает хвост, то отходить надо немедленно, причем в сторону, потому что если в меню было много травы, то содержимое кишечника летит на два метра, сшибая на лету мух и зазевавшихся скотников.

Поочередно заменяя то одну, то другую скотницу, я выучила особенности полов на всех четырех фермах. Знаю, что нет ничего страшнее территории тети Любы, где пол выгнил так, что застревающий навоз приходится выковыривать, как остатки еды из зубов. Знаю, что самая большая халява - территория тети Вали, ферма-«карусель», где коров в два раза меньше, чем везде, потому что молокопровод туда не проведен и доярки таскают сдоенное молоко вручную.

Наплевав на принципы здорового питания, я приучилась есть конфеты по ночам. Ведь постоянный запах и вид дерьма ощутимо влияет на психику. Депрессия, как сигаретный дым в запертой комнате, сначала еле заметной пеленой, а потом зловонным туманом заполняет душу. И если хоть чем-то себя не порадовать вовремя, наступит отравление. А радостей в коровнике не так много: выйти на завалинку, полюбоваться огромным звездным небом и малиновым заревом горящей на горизонте стерни (соломенный ежик, который сжигают после уборки зерновых); испечь в наскоро раздутом костерке тыренную с огородов картошку и съесть с чаем конфетку. Учитывая безумную усталость и нежелание двигаться, самое простое - конфеты. Поэтому скотницы такие полные!

- Это что еще! - машут рукой тетушки. - Кошмар наступает зимой! Постоянные простуды, потому что жуткие сквозняки и больничный не дают. Усталость, бессонница, потому что работаешь то в ночную смену, то в дневную. А дерьма в три раза больше, и на морозе его с транспортера скалывать ломиком приходится, иначе лента сломается, и тогда вообще каюк. А ты говоришь «депрессия»... Это наша жизнь!

«Какие безумно длинные и серые дни, - поймала я себя на мысли. - А не пойти ли мне в доярки?»

Часть 17

МОЛОКО ИЗ «МУКИ», СЕНА И КУКУРУЗЫ

Специального отпуска для учебы не полагается. Поэтому я решила просто оставаться после своей ночной смены на утреннюю дойку. Поначалу доярки, видя мою качающуюся от усталости, загаженную коровами тень, только отмахивались: «Иди отсюда, дитенок! Тебе спать надо!» Но я призраком Крошечки-хаврошечки упрямо шаталась по коровнику, и тетушки сдались.

Утро доярки начинается с кормежки скота. А это не «Кити-кэт» в миску Барсику насыпать! На первое у коров сено - для жвачки, чтобы желудок хорошо работал. Его привозят в виде огромных прессованных цилиндров. Встанешь на такой, и до крыши рукой подать. А надо его на клочки порвать, по тюкам распихать, тюк - на спину и по проходам раскидать, чтобы сохло. «Плохое сено, плесневое», - сокрушаются доярки, перекидывая уже высушенные пучки с прохода в ясли. И вот мы уже бежим в подсобку, заваленную барханами «муки», то есть крупно дробленого зерна. Целое коровам нельзя, так как оно в желудке только разбухает, но не переваривается. Зачерпываем «муку» сапогами и ведрами и бегом по своим рядам, высыпая корм ровным слоем в ясли - это для жирности. Если одной «мукой» кормить, то молока корова даст немного, но сливок много будет.

Потом силос - рубленую траву или кукурузу, которую заквашивают в земляных ямах, так что к зиме опушки полей превращаются в сплошные многометровые коровьи «консервы». Это витамины. Кроме того, от кукурузы зависит количество молока. Потом еще сверху это все нужно посолить - для пищеварения. И все бегом, с ноющими руками и спиной. Слава богу, хоть поилки механизированы. Десяток лет назад в колхозе с большой помпой открыли целый кормовой цех. Перерезали ленточку, написали об открытии в местных газетах и, как говорят колхозники, «больше не использовали, потому что невыгодно за электроэнергию лишнее платить». А дояркина спина - агрегат бессрочный и почти бесплатный.

«С КОРОВОЙ, КАК С ПОДЧИНЕННОЙ»

Далее начинается собственно дойка. «Куда нос суешь! Хочешь копытом по башке?!» - окрикивает меня наставница тетя Нина.

Отпрянув, уворачиваюсь от увесистого тумака. Первая попытка разглядеть у коровы то, на что вешают доильную машину, чуть не стала последней! Это только кажется, что вымя всегда одинаковое, на самом деле и форма разная, и размеры, и технические характеристики. Бывают совсем молодые телки - не ухватишь и не выжмешь, их смешно называют «тугосисие». А бывают старые коровы с бородавчатым, сморщенным выменем. Им больно, и они отбрыкиваются.

- Аппарат вешай на ощупь! - терпеливо, как при обучении дауна, вдалбливает доярка. - И «соски» аппарата надевай быстрее, чтобы они не шипели, а то корова пугается.

В моей неловкой руке тяжеленной раскорякой распластался железный четырехсосковый «паук» на шланге. Он угрожающе чавкает, и буренка оглядывается на меня с ужасом, как на маньяка.

- Лапуся, стой смирненько! - сладко мяукаю я, еще больше становясь похожей на Чикатило в разгар охоты.

Корова в ужасе шарахается и отмахивается копытом. Тетя Нина забирает у меня аппарат:

- Не надо нежностей, избалуешь. С коровой нужно, как с подчиненной. Зорька, тихо, а ну стой...

Голос у тети Нины спокойный, простой, как хлопчатобумажная простынь. Она не кричит, не переходит на визг, а просто говорит с разной степенью твердости. И вот ведь чудеса, коровы слушаются.

- А мне сказали, надо бить...

- Это крайний шаг. Обиженная корова молока может и не дать. Зажмет вымя, и ни капли не выдоишь. Хоть два часа так стоять будет.

Мне выпала большая честь учиться у передовика - Нины Колотилиной. Тете Нине за 60, но у нее ровная кожа и красивые, чуть раскосые, как у газели, глаза. За плечами куча наград, море надоенного молока и вечное место на Доске почета.

- Нас с мужем даже в Кремле чествовали, - говорит она со сдержанной гордостью. - В московском колхозе оставляли. Но там пришлось бы некоторое время раздельно жить, а на это мой супруг не согласился. Поэтому приехали сюда, в «им. Ленина». А могла бы сейчас москвичкой быть...

Родилась тетя Нина в Тамбовской области. В 24 года поехала работать дояркой в забытый богом астраханский колхоз.

- Я тамошний коровник с нуля поднимала, - вспоминает. - Там у коров и мест-то своих не было. Бродили в загоне неприкаянные. В результате недодаивали их, а молоко пропадало. Так я свой порядок придумала. Чтобы приучить к местам, вязала коровам цветные ленточки на хвост. Одну - на хвост, другую - над ее местом в стойле. Потом уж и цветов не хватало, комбинировала по два. Ввела там правило додаивать кормящих коров. В общем, сдала рекордное количество тонн за месяц. Тогда же и первую медаль получила.

ЧУЖИЕ НАДОИ - ПЕРЕДОВИКАМ

У каждой доярки несколько аппаратов. Пока доится одна, заряжаешь другую, прибираешь свежее дерьмо за третьей... Шланг от аппарата подключается к молокопроводам - длинные пластиковые трубы, идущие по периметру всего коровника. По ним пенящимися волнами бегут парные ручейки. Трубы подключены к машине, которая качает молоко в баки. У каждой доярки - своя часть стада и молокопровод, чтобы потом можно было подсчитать, кто и сколько надоил.

Потом лаборант определяет жирность: смешивает в мензурках молоко с целым набором кислот и ставит в центрифугу, где оно за пять минут распадается на составляющие. Полученную цифру еще раз непременно проверят на заводе, потому что от нее зависит закупочная цена.

Потом надоенное подсчитывают и заносят результаты в журнал. Старшая смены традиционно качает головой: «Ох уж мне эта С., вечно у нее недостачи». И, наконец, все сливают в один танк - здоровенную бочку, снаружи напоминающую декорацию к фильму ужасов: вся ржавая, в струпьях осыпающейся краски... Но внутри, говорят, стерильная. А уже к этому танку с улицы раз в день подъезжает цистерна с молокозавода, куда перекачивают все содержимое.

Испокон веков момент подсчета - самый трагический. Именно здесь решается, кто выйдет в передовики, попадет в газету и получит прогрессивку. И тут уж, как водится, слухам и пересудам нет конца...

- Кого начальство захотело, того и выдвинет! - говорят деревенские. - Вон, Колотилина была коммунисткой, так ей всю жизнь начальство по десять литров с каждой доярки приписывало, чтобы именно она в передовиках ходила. Девки плакали, а чем докажешь?

Не знаю, насколько все это справедливо. Лично я наблюдаю за умением тети Нины работать с восхищением.

Часть 18

КРОВЬ С МОЛОКОМ

Падая от усталости, продолжаю доить по утрам, вымотанная работой в две смены. Но все же эта профессия мне кажется веселее обязанностей скотника. Может, потому, что, кроме дерьма, есть и молоко. Не таким грязным и бессмысленным кажется существование.

Хотя и здесь неприятных моментов достаточно. Например, меня передергивает от ведра с теплой водой, в котором мокнет жирная несвежая тряпочка. Ею наскоро обтирают вымя и, чтобы не бегать сто раз к ведру, кладут тут же, на загаженную спину доящейся. Полноценным подмыванием это не назовешь. Из-за грязи на вымени пучками растут бородавки. С другой стороны, я по опыту понимаю: если отмывать до блеска, доярка просто не уложится в отведенное ей до прихода пастухов время. Ведь у каждой по шестьдесят и больше коров.

Прилаживать аппарат я вроде натренировалась. Но, что ни шаг, новые сюрпризы. Замечаю, что ручеек в молокопроводе окрашивается в розовый цвет. Кровь.

- Трещины, - вздыхает тетя Нина, снимая один из «стаканчиков» аппарата и сдаивая больной сосок вручную, на пол. - Сквозняки постоянные, влажность, обветриваются... Это пока еще осень, ничего. А зимой они, бедные, так мучаются! Принеси с окна ихтиолку.

Ихтиоловая мазь - единственное лечение несчастной буренки. Корове больно, и она то и дело сбрасывает аппарат на загаженный пол. Тетя Нина отряхивает его, наспех протирает и вешает назад - не до церемоний.

Очередная корова - новый прикол: вымя с шестью сосками!

- Мутант, что ли? И как ее доить, аппарат-то только на четыре рассчитан?

- Бывает и пять, и шесть, и сросшиеся... При этом работают все равно только четыре, как правило, крайние. Остальные нужно либо не трогать вовсе, чтобы молоко в них не приходило, либо сдаивать на пол до конца, иначе молоко придет и несдоенное перегорит.

Теперь я знаю, что рекордсменки называются «ведерными» коровами - это те, что дают ведро молока в день. Корова с лентой на хвосте - не трогать, стельная, то есть беременная. За три-два месяца до родов будущую маму освобождают от дойки, и коровье вымя наполняется уже не молоком, а желтым жирным молозивом. Здесь это называется «ушла в запуск», а по-нашему - в декрет.

ЗАКУПОЧНЫЕ ЦЕНЫ - ГРАБИТЕЛЬСТВО!

Однажды я узнала, что за все боевое утро все четыре фермы с восемьюстами коровами, шестнадцатью доярками, четырьмя скотницами и еще целой толпой сторожей, лаборанток, механизаторов, зоотехников и тому подобных работников заработали всего несколько тысяч рублей! Это потому, что молоко у колхоза принимают по семь рублей за литр. То есть, если поделить на всех и оплатить затраты на электроэнергию, я на заработанные за утро деньги литр того же молока купить не смогу! Было страшно обидно.

- А почему так дешево? - недоумеваю я. - Ведь в магазине литр стоит 40 рублей, а натуральное, не порошковое - и того дороже. Разница в 33 рубля - стоимость пакета и пастеризации? Это же наглое воровство! Может, на другом заводе заплатили бы больше? Или вообще продавать самим, на розлив?

- Найди, где будут брать дороже, и станешь председателем! - смеются доярки. - Цены еще и меньше бывают! Вон соседние колхозы молоко из протеста перед областной администрацией на землю выливали, потому что продавать его невыгодно. А самим торговать, так санэпидемнадзорами замордуют. Тут только вмешательство властей спасти может, но им наше молоко до лампочки, проще импортное купить. Так что работает наш колхоз, как та корова доится - пока силы есть. А кончатся - зарежут.

ВНЕЗАПНЫЙ ОТЪЕЗД

Дядя Леша доложил, что в деревне судачат: Колотилина меня хвалит. Мол, из девочки выйдет толк. Я была счастлива! Оставаться навечно дояркой, конечно, не входило в мои планы, но и резко завершать «карьеру» я не собиралась... Однако позвонили из Москвы и сообщили, что в ближайшие пару дней по ТВ покажут очередную передачу с моим участием. Надо было уезжать. Ведь и так, заходя в бухгалтерию, я слышала вкрадчивое: «Где-то мы вас видели». А уж теперь-то внимательные кумушки точно засекут. На ферме я сообщила, что вынуждена срочно уехать домой.

Мучило только расставание с дядей Лешей и детьми. Мой квартирохозяин сидел растерянный и печальный: «А я-то думал, гусенят заведем... Уж лучше бы ты вообще не приезжала». Я просила прощения, приглашала в гости, обещала потом все объяснить... На детей моих душевных сил уже не хватило. Оставила подарки и письменное прощание, как Мэри Поппинс: «Ветер изменился...»

Казалось, мои приключения в деревне закончены. Однако по дороге в Рязань случай свел меня с парнем из соседнего колхоза - «Шелковского». Узнав, что я приехала в деревню в надежде поработать на току во время страды, но меня не взяли, он удивился:

- А у нас людей всегда не хватает! Приезжай - точно возьмут и комнату дадут!

Я проверила информацию о «Шелковском» в Интернете: крупнейший колхоз в районе, самое большое поголовье рогатого скота (на тысячу больше, чем в «им. Ленина»). В общерайонном объеме треть всего мяса и четверть всего молока - именно отсюда. Правда, битву за урожай они проигрывают. И если, как говорят местные, колхоз стоит на основе вымирающей деревни, то как они вообще что-то успевают, тем более являясь «крупнейшим хозяйством»? Это интересно. К тому же на току я еще не работала.

Итак, съездив домой и переждав свое появление на телеэкране, я возвращалась в Рязанскую область, но уже в колхоз «Шелковской», работать на току. Как и ожидалось, в «им. Ленина» все уже были в курсе того, кто у них работал. Но того, что слухи про залетную журналистку долетят до моего нового места работы, я не боялась. Ведь, хотя колхозы и считаются соседними, между ними сотня километров...

Часть 19

СТРАДА - ТЯЖЕСТЬ И СЧАСТЬЕ

За окном поля-поля-поля... Но колосящихся зерновых уже не видать. По всей округе большая часть зерна обмолочена, солома сострижена и скручена в большие тугие валики, как букли на голове после бигуди. Сено тоже покошено и убрано в аккуратные высокие скирды.

В среднем страда идет полтора-два месяца - с конца июля. Это самое тяжелое и самое счастливое время в жизни крестьян. Счастливое, потому что только в эти месяцы мужики на комбайнах, грузовиках и тракторах могут заработать серьезные деньги - в среднем 25 тысяч рублей. А если семья большая, да сыновья в ней, да вместе сложатся... В колхозе говорили, кто-то за несколько лет так на два дома и три машины заработал. А тяжела страда тем, что работники в полях с раннего утра и до поздней ночи. Каждый день - как последний. Ведь зерно можно молотить только сухим, в ясную погоду. И никто не знает, сколько выдастся солнечных дней. Не дай бог зарядят дожди - высыпятся колоски на землю. Такое, говорят, не раз было. Да и чем дольше идет уборка зерновых, тем позже начнут копать ту же картошку, тем больше шансов, что половину урожая морозы застанут в земле.

В автобусе разговоры только о дождях, внезапно прервавших нынешнюю страду. Комбайнеры мрачные сидят по домам и в гаражах. Осень. Бабы переживают, как бы передовики от безделья не запили, и я их понимаю. Рабочие мужики гаснут без работы.

РУССКИЕ ДЕРЕВНИ СПАСАЮТ УЗБЕКИ

Выхожу в полях. Тащусь с сумкой вдоль дороги к виднеющимся за деревьями панельным домам. Перехожу высохший ручей по мосту и слышу, как внизу журчит его «призрак» - это стаи кур, безостановочно шурша, перебирают сброшенный в русло мусор. Как и везде, пахнет навозом и прелыми яблоками, но центр села совсем не вяжется с понятием «умирающая деревня». Жилья здесь действительно немало. За четырехэтажными домами не видать избушек. И если бы не вездесущие козы, меланхолично жующие на клумбе перед сельсоветом казенные бархатцы, с первого взгляда «Шелковское» больше похоже не на село, а на маленький городок. Даже огромный памятник героям Великой Отечественной войны есть.

Захожу в управу. На лестничной клетке огромная картина «Ленин и солдаты». «Уголок славы» с дипломами за ударный труд заканчивается 1989 годом. Холл уставлен мешками. Заглядываю - старые кассовые журналы и книги: труды Ленина... Пожелтевшие странички даже не разрезаны: так и не дождались своего читателя. Грустное зрелище.

Бухгалтерия отправляет меня в поля, на весовую - искать председателя. И пока иду через село, по дворам, усыпанным оспинами красных яблочек-раек, понимаю, чьими силами живет крупнейшее хозяйство Рязанской области... Время обеда, и навстречу мне по дороге в столовую топают местные работяги - целые отряды узбеков и характерно гэкающих украинцев.

- А где же местное население? - спрашиваю у бабулек.

- Кто где... Одни умерли, другие в город уехали. Молодых да работящих осталось совсем мало. В основном алкаши, пенсионеры и дети. Вот лет семь назад первые украинцы сюда и приехали. Потом друзей своих на заработки привезли. Они как работники выгоднее, чем свои. Во-первых, платят им меньше. Во-вторых, не воруют. Для чего приезжим та же мука? Хозяйства-то своего в колхозе у них нет. А потом и узбеки дорожку протоптали. Эти еще выгоднее оказались. Мало того что не воруют и дешево стоят, так еще и не пьют. Им вера не позволяет. Работают все по контракту. У кого - на год, у кого - на полгода. Председатель им разрешение на работу выправляет и регистрацию. Только вот паспорта им не отдают, чтобы не сбежали. Пока контракт не кончился - крепостные, как в советских колхозах.

Сколько наемников в колхозе, точно знает только бухгалтерия. Но, говорят, что-то в районе двух сотен, то есть большинство. И нравится это кому-то или нет, за то, что «Шелковской» жив и вносит свою большую лепту в прокорм Рязанской области, спасибо нужно говорить именно гастарбайтерам.

«НЕУЖТО НЕ ПЬЕШЬ И НЕ КУРИШЬ?»

На весовой меня встретило целое стадо собак местной, ужасно смешной породы, низкая посадка которой указывала, что здесь не обошлось без таксы и «потаскухой была их бабушка, царствие ей небесное, старушке». Выла сушилка. Светило прохладное, умытое осенним дождем солнце. В тесной комнатушке в телефонную трубку грохотал суровый, попросивший меня подождать на улице председатель с царским именем Алексей Михайлович и душевной фамилией Серегин.

- Хороший мужик Серегин-то? - спросила я севшего рядом на скамейку шофера.

- Это про яблоко можно сказать, хорошее или плохое, когда откусишь. А то человек! Разный...

- Честный? Не ворует?

- А кто же его знает!

- Ну машина у него какая?

- Несколько... Но все вроде на колхоз записаны.

- Ничего себе! Колхоз может себе позволить иномарки?

- А почему нет, если даже частники могут себе позволить? А колхоз у нас не бедный. Мясо, молоко сдаем...

Наконец меня вызвал председатель. Взял бумагу и подробно начал записывать мои ответы на вопросы.

- Русская? Откуда? Сколько лет? Кто посоветовал сюда ехать? Не судима ли? Не пью ли? Не курю?

Видимо, я выглядела подозрительно правильной для девушки, рванувшей работать в колхоз. Наверное, поэтому последние вопросы председатель уточнил повторно:

- Неужто никогда не пила и не курила?

- Водку не перевариваю, а сигареты... - смутилась я. - Наверное, в юности все баловались?

- Нет! - мягко отрубил он. - Я, например, даже не пробовал!

Железный Феликс! Лет 65, но крепкий. Боровик! Говорит тихо, но веско, как булыжники роняет. И взгляд такой тяжелый, что врать под ним тяжело.

- А почему именно на ток хочешь? Ты там мало заработаешь, всего 20 рублей в час... А может, коровушек доить или за поросятками ухаживать?

- Гм... Может, позже? А для начала мне бы хотелось понять, как хлеб добывают. Страда ведь...

Прозвучало это, как с трибуны «шершавым языком плаката», но Алексея Михайловича удовлетворило. С «благословения» председателя в тот же день начался мой трудовой стаж разнорабочей тока.

Часть 20

ТОК

Огромная бетонно-асфальтовая площадка посреди полей. Несколько длинных сараев - ангаров для хранения зерна, какой-то гудящий агрегат, пара гуртов зерна, перемешанного с репейником, прямо на асфальте и тишина. Ни души.

- Ну слава богу, хоть кого-то прислали! - кричит издалека старшая смены и единственный сегодня работник тока тетя Надя. - А то у меня Девяткин запил, Люба не пришла, школьники - в школе. Работать некому! Бегаю тут одна и с лопатой, и за сушилкой слежу...

- А как же наемные узбеки и украинцы?

- Так они ж деньги приезжают зарабатывать! Все по коровникам-свинарникам распиханы, где платят больше. А сюда только в свободное время приходят.

- Как же вы работаете?

- Ну летом дети заработать на сигареты приходят. Алкашей пара есть. Пока не запьют - работают. Клубных работников периодически обязывают. Ну и бабки-пенсионерки... Но они ненадежные: захотят - придут, не захотят - не придут, заставить нельзя. Да что ты так удивляешься-то? Так везде.

- А почему бы сюда просто не приписать каких-то рабочих на постоянную работу на току, чтобы это их основной обязанностью было, а не нагрузкой сверх нормы?

- Для этого нужно, чтобы платили нормальную зарплату. А тут платят только механизаторам. А рабочим от 16 до 21 рубля за час выписывают, потому что так издревле повелось. Старые установки, что зерно люди должны любить не за деньги...

- То есть работа на току - это такая добровольно-принудительная общественная нагрузка, а вовсе не профессия?

- В принципе это всегда было «общим делом», а не принудиловкой. После войны изголодавшиеся люди знаешь как хлеб берегли! А зерно-то общее было, колхозное. Как соберешь-сохранишь, так и кушать целый год будешь. Добровольцев было хоть отбавляй. А теперь колхозников добровольно только на водку зазвать можно, - посмеивается Надя. - Вот ток и пустует. Сегодня ты в вечернюю смену: с двух до девяти вечера, значит, назавтра - в утреннюю, с семи утра до часу дня. Но ты, сказали, пока никуда не приписана больше. Так что, если хочешь, можешь даже в две смены работать.

Схема работы такова: грузовики привозят сюда с поля обмолоченное комбайном зерно и разгружают прямо на асфальт. Если его сразу сунуть в хранилище, оно заплесневеет, прорастет и пропадет. Поэтому его предварительно загружают в сушилку, где с помощью газа зерно прожаривается при 80 градусах. А уже из сушилки оно снова пересыпается в грузовик и слой за слоем закладывается на хранение в ангары. Так вот, соединить все эти действия в единую цепь с помощью разгрузок-загрузок-подбираний-подметаний высыпающегося с транспортеров зерна - моя работа. Для этого мне выдают широкую деревянную лопату (от нее-то и пошел глагол «лопатить», то есть кидать лопатой зерно), веник и командуют ждать распоряжений.

ХЛЕБНЫЙ «БИСЕР»...

Если не считать короткого посещения весовой в колхозе им. Ленина, на току я впервые. Раньше о том, как растет хлеб, только в книжках читала. Поэтому даже горсть зерна - это что-то из детства, из сказок. А горы зерна, да еще с двухэтажные дома величиной - это нечто вообще выходящее за рамки понимания городской девушки. Поэтому, презрев лавочки, я жду распоряжений на куче зерна, с тихим восторгом детсадовца погружая руки в золотистую россыпь хлебного «бисера». В каждом ангаре оно разное. И я болтаюсь по току, как по музею. Пшеничное зернышко овальное и голое, с бороздкой. Ячмень - в кожуре идеальной формы лодочкой. Рожь тонкая и длинная, а овес - еще длиннее и с хвостиком-ворсинкой...

Хорошо понимаю скептицизм, с которым любой деревенский житель прочтет эти строки, потому что для него горы зерна - это вовсе не сказка, а тяжелая пыльная реальность. Вот и Надя-Дюймовочка смеется: «Что ты там руками все елозишь? Чесаться будешь! Давай поднимайся работать».

Грузовик привез очередную порцию зерна с сушилки. Молодой парень-механизатор включает «Ветерок» - вертикальный транспортер, который должен закидывать зерно в глубь ангара. И рывком открывает зад кузова. Зерно шумной пыльной волной обрушивается на бегущую ленту, но большей частью на асфальт. Кузов запирается, машина уезжает. А вокруг транспортера образовались целые барханы, которые я должна перекидать на транспортер вручную. Бойко машу лопатой. Натренированные скребком руки почти не болят. Настроение отличное: зерно - не дерьмо. Краем глаза наблюдаю за механизатором. Здоровый детина лет 23 флегматично наблюдает, как девчонка в одиночку работает грузчиком, и не шелохнет пальцем. У него своя работа - кнопки нажимать.

- И как не стыдно тебе, Миш? - скажут ему позже пришедшие тетушки-пенсионерки. - Ты, мужик, сидишь, а бабки работают. Хоть бы помог!

- Учиться надо было! - хмыкнет Миша, намекая на свой техникум. И не двинется с места.

Вечером подошли еще какие-то мужики. Не работать, так покурить и выпить с нашими механизаторами. До меня долетают обрывки разговоров:

- Серегин хранилища новые для зерна построил, комбайны новые закупил, трактора - по тринадцать плугов тащат! Правда, все, говорят, в кредит, по государственной программе.

- Что тебе-то те комбайны? В бухгалтерии говорят, нам за те машины теперь много лет отдуваться, потому что наценки бешеные. Из твоей же зарплаты вычитать будут.

- А выход? «Доны» оставить, так на них еще мой дед горел постоянно.

Впервые за все время моего крестьянства я услышала слово «государство» без последующего мата и даже в связи с рациональным понятием «кредитование». И это было бы прекрасно, если бы не слова колхозников про «очень дорого» и постоянные скандалы вокруг монополизировавшего эту сферу Росагролизинга. Например, Счетная палата насчитала, что их техника в кредит обходится крестьянину аж на 40% дороже, а Генпрокуратура выяснила, что госкомпания тратит более миллиарда рублей на одни только зарплаты и корпоративы. И что? Поговорили - и забыли. Тишина. Не понять мне этой системы...

...И ПШЕНИЧНЫЙ КОСМОС

Днем было жарко, и мы плескались под ледяной струей воды, бьющей из крана прямо в заросли лопухов за сушилкой. А вечером начал моросить холодный дождь, подул ветер, и теперь я сидела на лавочке промокшая и уставшая, дрожа от холода. До окончания смены было еще часа полтора.

- Иди в зерно грейся, а то еще простудишься, - сжалились мужики.

- Как это - в зерно? - не поняла я.

- Вот бестолочь городская! Пойдем...

Сердобольный механизатор Юрка запустил меня в ангар, забрался на самый верх гурта, разрыл яму, скомандовал мне садиться в нее и потом по самую шею, как Саида из «Белого солнца пустыни», закидал зерном. Там, внутри многометрового бархана, пшеница оказалась даже не теплой, а горячей!

- Внутри тепло еще долго хранится, - рассказывал Юрка. - Даже зимой, когда на току работаем - разгружаем что-то, мы с мужиками приходим сюда с мороза и греемся. Только поглубже рыть приходится. И там внутри точно такая же печка остается. Ты отдыхай! Мы тебя потом, если надо, позовем.

Очень трудно описать сказочное чувство, когда все ваше тело плотно и нежно сжимает какая-то теплая душистая бесконечность. Наверное, именно так младенцы чувствуют себя в руках мамы, когда она еще может обнять и прижать их целиком. В объятиях пшеницы я продремала до конца смены. Вокруг, как сказочные снежинки, парили кусочки зерновой шелухи, снаружи еле-еле долетали голоса, а вокруг царил бесконечный хлебный космос, и я была абсолютно счастлива.

Источник: http://kp.ru/daily/theme/3516
Далее - Части 21-25