Из города в деревню. Экопоселения.

Ярослава Танькова: Как я была колхозницей.
Часть 6

Бояться убийства в деревне глупо

- А нож ты с собой на работу носишь? - спросила как-то соседка Катя, раньше работавшая дояркой.

- Зачем?

- Коровы периодически падают, запутываются в цепи и, если вовремя не поднять, дохнут... У меня такое было. Если видишь, что телка упала и подняться не может, беги и зови мужиков - сама не поднимешь. А если видишь, что она уже удушилась насмерть, никого не жди, сразу полосуй по горлу, где сонная артерия, чтобы кровь вышла. Если ты с трупа вовремя кровь не выпустишь, мясо будет не годным на продажу, и с тебя потом сорок тысяч вычтут. Обязательно держи наготове нож!

Так вот зачем по правилам надо постоянно меж коровами ходить и расправлять перекрученные ошейники! С тех пор как я узнала причину, внимательность моя к буренкам повысилась. Я просто не представляла, как смогу перерезать горло корове. Тем более на глазах ее перепуганных товарок. Но работа на ферме учила более простому отношению к убийству...

При первом удобном случае я бегала в «родилку» смотреть на новорожденных телят и кормить конфетами будущих мамочек. В одном из соседних с телятами вольеров лежала молоденькая коровка, которая давно переросла детский возраст, но в стадо ее не отправляли, так как она родилась с больными суставами и не умела стоять. Только лежала да печально облизывала свои опухшие коленки и протянутые к ней руки. Жестокая судьба зачем-то наградила именно эту безнадежно больную животинку очень ласковым и кротким нравом.

- А что с ней будет? - задала я как-то дояркам вопрос.

- Убьют, как только найдут заказчика на мясо. А пока откармливают. Чем больше вырастет, тем дороже продадут...

Я надеялась, что будет это не скоро, и сдуру решила дать ей имя - Дуняшка. Каждый вечер я таскала Дуняшке бутерброды с маслом. Она их обожала и встречала меня радостным мычанием. Однажды, придя на «свидание», я увидела Дуняшину сизую печень и перламутровые кишки, а рядом ее голову с помутневшими от боли глазами и вывалившимся языком. Тем самым шершавым и еще теплым языком, что каждый вечер облизывал мне руки.

Ничего особенного не случилось. Обычный рабочий момент. Но я очень долго плакала потом, убирая за своими подопечными. Даже не столько о Дуняшке, сколько от осознания жестокости системы животноводства вообще. Только подумать: вот они стоят, живые и теплые существа, которые никогда не знали мамы. Которых кормят лишь для того, чтобы в свое время отнять уже их детей на съедение, выдоить молоко и убить при первой возможности. С другой стороны, глупо оплакивать корову, которая выращена для того, чтобы стать бездушными килограммами мяса. И потом даже в Библии сказано, что животных Бог создал для еды!

- Жить в деревне и бояться убить скотину глупо! - поучал меня дядя Леша. - Вот взяла ты корову, первые семь лет она постоянно родит, потом еще года три доится, и все. А жизнь-то у нее впереди еще длинная (в среднем буренки могут прожить 25 - 30 лет. - Я. Т.) Никто ее не купит. И что, будешь кормить, поить ее за красивые глаза?

Ферма - коровий концлагерь

И все же деревенские жители сами режут только птицу. А для того чтобы зарезать корову, приглашают кого-то. Ведь, как ни крути, у нее есть имя. Теленком она с детьми играла и за печкой спала... Тот же дядя Леша, когда пришло время резать их с женой Зорьку, сказал другу: «Ты, Саня, как хочешь, а я пошел». Не мог ударить меж глаз, которые - он помнил - еще недавно понимающе и терпеливо смотрели на него, когда он промывал жгучим лекарством и перебинтовывал ей рану на ноге. Он говорил ей: «Стой!» - и она понимала, только вздыхала да мукала от боли. Но стояла, не шелохнувшись. Свои коровы - они все же любимые животные. А вот на ферме...

Ферма - это маленький коровий концлагерь. Колхозные коровы редко живут больше трех лет: переломы, маститы, неудачные роды... Лечат их редко, и только если лечение не предусматривает больших усилий. Больное вымя ихтиоловой мазью мажут. Помогло - хорошо, нет - под нож! Зажила быстро перевязанная с той же ихтиолкой нога - хорошо, нет - голову долой! И даже если удалось буренке ничем не заболеть, есть такая безжалостная операция, как контрольная дойка, когда каждую корову доят не в общую емкость, а отдельно и меряют, сколько дает. Если меньше положенного - тоже под нож.

Особенно часто убивают в «родилке». Ведь коровьи роды тяжелы. Теленок либо выживает, либо нет. А незадачливой рогатой маме в лучшем случае доярка скажет: «Ну прости, мать...» - и вместо врача пригласит «резаков». Как правило, это пастухи - спокойные, вовсе не злые, простые ребята. Они приходят с ножами и прямо здесь же, по соседству с другими будущими рогатыми мамами, совершается убийство. Я видела...

Ударив в лоб и обматерив за сопротивление, ослабевшую животину заваливают и вспарывают ей сонную артерию. Привычно, без эмоций, зевая. А вокруг, обреченно прижавшись к яслям, стоят товарки жертвы. В их глазах нет агрессии, нет протеста, только тоскливое, тягучее отчаяние. И здесь же другая телка в муках рожает очередное обреченное на смерть существо.

Умирая, корова не мычит, стонет, а из глаз ее льются капли, которые, увидев однажды, вы всю жизнь с надеждой будете называть «просто выделениями»: «Ведь животные не плачут? Так ученые говорят!»

Быки чувствуют запах смерти...

Убить быка гораздо сложнее. Возможно, как раз потому, что у них в отличие от дойных коров только одно предназначение. Как раз это самое - быть убитыми. Племенными становятся единицы, а остальных выращивают на мясо. И быки, кажется, чувствуют это. Их даже гулять не выводят, чтобы жир накапливали. Ну и чтобы не покалечили друг друга от «большой любви» - когда нет «женщин», быки пытаются «крыть» друг друга, ломая хребты и ноги.

В отличие от коров убить одного быка на глазах у другого - опаснейшая затея, потому что «мальчики» не переносят запаха крови. Даже если у вас порезан палец, они чувствуют это, начинают беспокоиться.

- А уж если у кого «красный день календаря» (так в деревне зовут менструацию. - Я. Т.), быки цепи рвать начинают! - рассказывают скотницы.

Впрочем, резать быков в коровнике нет смысла. Их закупают живьем, партиями, и везут на мясокомбинат, а там убивают током. Однако, говорят, быки чувствуют сам запах смерти. Очень часто они попросту отказываются идти в машину с мясокомбината, хотя в ней нет и следа крови. Каким-то шестым чувством животные знают, что машина «оттуда»... Ревут, упираются, ломятся назад, и их загоняют в кузов кнутами.

Был как-то в колхозе племенной бык Будулай. Здоровенный - 1300 килограммов. Шея необхватная - ошейник надевать вдвоем приходилось. Словом, бизон бизоном. И вот вышло его время. Надо на комбинат сдавать. Мой дядя Леша тогда скотником работал, он и вывел Будулая в последний путь. А тот спокойно вышел из бычатника, но как учуял грузовик, так развернулся и напрямую через огороженный загон обратно в стойло попер.

- Там ограда крепкая была, в четыре доски, как спички сломалась! - вспоминает дядя Леша. - Мне говорят: «Тащи назад!» А как его тащить, если он моих усилий даже не чувствует? Делать нечего - приговорили к расстрелу...

Но такой способ убийства в деревне не уважают. Говорят: «Скотина для ножа родится, а не для пули».

...и умеют мстить

Мне бычатник не нравился, хотя с эстетической точки зрения быки очень красивые - большие, с рогами более мощными, чем у коров. У нас был даже белый бык, которого все баловали и кормили конфетами... Но в отличие от коровника, где мирно пахло навозом и молоком, здесь всегда витал запах опасности. Скотники говорили, что у быков просто аммиак «крепче», но дело не в том. Коровы смотрели, а быки следили. Коровы жалобно мычали, а быки требовательно трубили. Даже лягаясь, корова защищалась, а бык нападал.

Раньше, например, оказывается, пастухи ездили на лошадях не потому, что выпас далеко, а потому, что единственный способ остаться целым, если бык разозлится, - сидеть в это время на лошади. Почему, никто не знает. Видимо, «своих не бьют».

О мстительности быков в колхозе ходят легенды. Говорят, если быку что плохое сделать, он обязательно тебя запомнит по голосу, по запаху, улучит момент и «закатает». Закатает - это страшнее, чем забодает. Прежде чем поднять на рога, бык долго катает жертву по земле, ударяя головой, копытами, и рогами и превращая внутренности в кашу.

- А как Леху-то бык закатал? - вспоминают мои соседи. - Ох и ужас был! Леха его дразнил. Тот и запомнил. Сорвался как-то, повалил Леху и катал его минут пять, пока колхозный «уазик» не подъехал. Мужики-то все остальные на крышу с перепугу позапрыгивали. Только автомобилем быка от Лехи и оттеснили. Но он в больнице все равно умер. А другого такого же архаровца только колдобина какая-то и спасла. Бык его в эту колдобину случайно закатил, а выковырять не мог. Мужик, пока лежал, со страху разум потерял, но жив остался...

Впрочем, мужики в долгу у быков тоже не остаются. То смеха ради водки им в поилку нальют, чтобы вместе похмельем веселее было мучиться, то к сигаретам приучат. «По пачке «Примы» в день сжирают, а потом еще и дым нюхают, балдеют», - смеются скотники. Одно слово, мужики. Что коровьи, что человеческие.

Ведьма держит смерть в погребе

- Если не хочешь прослыть «ведьмой» или «глазливой», никогда не входи в чужие сараи и не заглядывай без спросу, - поучает меня дядя Леша. - Не дай бог ты на поросят новорожденных скажешь: «Ой, какой хорошенький!» - а они потом сдохнут или заболеют, или куры нестись перестанут, все на тебя свалят! Скажут: «Сглазила». А в деревне это клеймо на всю жизнь!

Кстати, оказывается, перевернутая вверх дном посуда, считается, спасает от сглаза, отсюда и обычай на ограду всякие горшки вешать.

Суеверий в деревне миллион. И не только дома, даже на ферме есть место приметам! В «родилке» сторожат момент, когда из родившей коровы выйдет послед, и сбрасывают его в навоз: «Если корова съест, молока не будет». С чем это связано, никто не знает, но сбывается обязательно. А уж если курица петухом закричит - срочно под нож, такая курица может оборотнем стать.

Была в селе Гребнево своя ведьма - тетя Нина. Никто уже не помнит, почему все решили, что она колдунья, но никто в этом не сомневался. Говорят, иголкой проверяли - считается, что, если в порог, который переступила колдунья, воткнуть иголку, она непременно вернется назад. Тетя Нина толстая-претолстая была. Ходила и в окна ко всем заглядывала, чужих кур пересчитывала - «верный способ сглазить». И все ее боялись.

- Кто-то однажды тихо сказал ей вслед: «Если ты ведьма, то под машину попадешь», - рассказывают соседи. - Так она в тот же день попала. Только ей ничего не было, а водителю, который на нее наехал, она морду расцарапала.

Однажды стала она всех зазывать в свой дом с просьбой достать из подпола мешок картошки. Говорила, даром отдаст. Все отказались, а дядя Леша пошел. Скотине корм нужно было закупать:

- Вхожу в дом, а там дух такой густой стоит! Она погреб-то распахнула - тьма кромешная. «Спускайся, - говорит, - там картошка, не бойся». Я спустился, чувствую, что-то там такое есть, давит... Схватил мешок и бегом. А она в погребе, люди говорят, смерть свою держала, как и большинство деревенских колдуний. Там потом и померла. Может, откупиться мной хотела, да не вышло? А картошку ту я сам есть не стал. Свинье скормил. Вроде ничего...

- Ну да, ничего, - комментирует кто-то из соседей. - Жена-то от рака и померла!

Что бы ни случилось, деревенский человек ищет предзнаменование этому.

Например, у сестричек Аленки и Кристины папа попал в дурдом. С чего бы? Выпивал, конечно, но не так, чтобы с ума сойти. Нормальный мужик был, вот и Кристинка рисует свое представление о счастье в виде себя за ручку с папой... Тут кто-то вспомнил: было дело, в молодости он с дружками сбросил с какой-то церкви крест... Тут же решили, что помешательство - это наказание свыше! Тем более прочие мужики, кто в этом участвовал, и вовсе поумирали...

Часть 7

- Скольких родила-то? - Сторож заглядывает к доярке тете Оле.

- Да троих уже, будь оно неладно! - добродушно отмахивается та.

- А за кого рожаешь?

- За Асю. Она на больничном...

- Троих-то маловато... - лукаво улыбается дед.

- Еще чего! Типун тебе на язык! - шутливо замахивается на него тряпкой доярка, и уже в ответ на доносящееся из глубины коровника протяжное «му-у-у...»: - Никаких «му»! Я свой план на сегодня выполнила!

- А я там по левому ряду проходил, у одной явно подхвостница набухла, - не сдается грамотный сторож.

- Иди ты... в подхвостницу! - ругается тетя Оля.

Она - ночная дежурная «родилки». Я часто вместо отдыха забегаю сюда с вопросом: «Ножки есть?» Дело в том, что в отличие от человеческих детенышей новорожденный теленок начинается с передних копыт...

«Родилку» я обожаю! Даже несмотря на то, что из-за ремонта здесь не работает транспортер, жижа чавкает под ногами, к навозу примешиваются кровавые ручьи и витает тревожный запах боли... Несмотря на то, что вольеры для телят похожи на ряды кроваток в детдоме... Все равно именно здесь происходит маленькое волшебство рождения.

Поначалу я удивлялась, что половину коров здесь зовут одинаково - Натальями, только на французский манер - Нетель. И только потом выяснила, что это не имя, а сокращенное «не телившаяся». Настоящие же имена в «родилке» пишут только «заслуженным», рожавшим коровам. По соседству, в загонах, спят, свернувшись клубками, сотни пугливых, тонконогих телят с кружевными от пробитых дырочек ушами. Эти «кружева» - зашифрованный номер животного в стаде.

У меня очередная рабочая ночь. Еле волокусь в комнату отдыха: «Сейчас попью чаю и на «насест» - баиньки...» Но меня поджидает сюрприз: тетя Оля из «родилки»: «Иди, поможешь мне, там очередные ножки!» - улыбается она.
Ярослава Танькова - "Как я была колхозницей". Теперь - каждый день!

РОДЫ С ЛОМОМ

На полу «родилки», тяжело дыша, лежит одна из молодых нетелей. Из-под хвоста видны скрещенные розовые копытца.

- Телка неопытная... - вздыхает тетя Оля. - Видимо, придется рожать с ломом...

Как же я обалдела, услышав, что коровьи роды бывают с ломом и даже с транспортером! Тетя Оля осторожно вводит руку вглубь коровьего тела. Все это без перчаток, ибо брезгливость в селе - зверь неведомый.

- Это зачем? - лезу я.

- Убедиться, что голова идет правильно и телок живой... - И корове: - Ну что, пора уже, подруга!

Корова старается, напрягая подрагивающие бока. Мы беремся за ножки и начинаем тянуть. Копытца мягкие, как из розового пенопласта. Показался атласный розовый нос и высунутый пятнистый язычок... Однако голова не проходит, как ни стараемся мы в четыре руки. Корова взревывает, но не справляется.

- А ну тужься, а то сейчас лом возьму! - грозит тетя Оля роженице, но той уже все равно. Она устала и расслабилась. Моя напарница, тяжело вздохнув, идет за вспомогательным средством. Ведь если не вытянуть, теленок может запросто задохнуться. Судя по поведению коровы, ей тяжело, но не так зверски больно, как женщинам во время родов. Однако женщину, если что, будут лечить, покалеченную же тяжелыми родами телку просто убьют. Так что я чуть не со слезами причитаю: «Старайся, пожалуйста, ну пожалуйста!» Телка смотрит на меня грустно и устало.

Лом - это палка с веревочной петлей. Петля накидывается на ножки, палка упирается в каменный желоб транспортера, и мы повисаем на ломе. Еще усилие, еще... Наконец на пол выскальзывает вытянутое в струнку тельце. Никаких осложнений. Мы облегченно выдыхаем.

Иногда бывает, что и лом не помогает. Тогда той же веревкой телка за ноги привязывают к ленте транспортера, что выгребает навоз, и включают его. Зрелище страшное: бездушное железо буквально выворачивает наизнанку рожающую корову. Однако на этот раз, слава богу, обошлось.

- На, умывай! - Ногой тетя Оля подталкивает малыша к носу мамы.

И та наперегонки со стоящей рядом, но еще не разродившейся товаркой начинает его облизывать. Более сильная подруга отпихивает нос мамочки и чуть ли не дерется за право возиться с телком, так что мне все время приходится оттеснять ее собственным телом. А теленок - теплый, с курчавой от влаги шерсткой - дрожит от холода, но уже пытается сурово мукать. Бычок. Девчонки молчаливые.

ТРИ МИНУТЫ МАТЕРИНСТВА

По правилам в родилке должны быть миллион условий - подстилка из сена, накрытая мешковиной, зад коровы, мытый обеззараживающими средствами. Но на ферме, где порой рожают сразу восемь коров, к санитарным нормам отношение, как вмногодетной семье: «Это когда один ребенок, ты все кипятишь, а когда семь, упавшую на пол соску просто вытираешь о подол...»

Оля идет за «коляской». У рогатой мамочки есть еще три минуты на то, чтобы побыть мамой. Если считать с момента родов - пятнадцать. Всего пятнадцать минут настоящего, пахнущего теплым детенышем материнства. А потом приезжает дребезжащая «коляска» - железная тележка, на которую затаскивают дрожащее тельце теленка и увозят от мамы. Навсегда. Оставляя ее истекать густым желтым молозивом и привыкать к мысли, что она стала не мамой, а просто дойной коровой, в награду которой полагается имя.

Пуповину малыша обеззараживают и заталкивают брыкающуюся будущую единицу стада в узенький домик, устланный сеном. Утром придут телятницы, которые заменят ему маму, и зоотехники, которые пробьют в его перламутровых ушах кровавые дырки. Еще сутки его будут кормить маминым молозивом из соски. А потом - общим парным молоком из ведра. Потом отселят в «детсад» - вольер для телят, который будет граничить со стойлом, где его когда-то разлучили с мамой. Но он уже не будет помнить ее. Да и мама давно будет переведена в общий коровник.

- А бывает, что отелившаяся корова страдает по отнятому малышу?

- Страдает поначалу... А потом не до этого. Одно раздаивание чего стоит! Она ж телка, дура, еще не доившаяся, а ты к ней - с аппаратом. Молокоотсос шипит, корова в ужасе, аппарат летит в одну сторону, доярка - в другую... Какой там материнский инстинкт! Выжить бы в этой войне!

Часть 8

ЗАЧЕМ КОЛОБОК СЪЕЛ ВАСИЛИСУ

По деревне идут двое мальчишек: подросток лет 15 и что-то канючащий у старшего брата шестилетка.

- Ну дай сигарету!

- А морду тебе вареньем не намазать? Ладно, на и отвали. Только матери не показывай.

- А на дискотеку меня возьмешь?

- Отстань, не возьму! - отмахивается старший. - Я пить иду, а ты мою закусь все время сжираешь. - И уже через забор копающейся в огороде женщине: - Мам, забери его! Он меня няней при всех называет!

Малышня в деревне бесхозная. Взрослые вкалывают круглые сутки, и если и занимаются детьми, то из последних сил.

- Прихожу с дойки поздно вечером, сын сказку требует, - рассказывает одна из доярок. - Я рассказываю, постепенно засыпая, естественно, заговариваюсь. Из забытья выводит вопрос малыша: «Мама, а зачем Колобок съел Василису Прекрасную?»

Но родителей, способных на такие жертвы, мало. Большинство детей предоставлены сами себе. Они сбиваются в стайки и весь день носятся, развлекаясь прятками, поеданием кукурузы с соседнего поля и яблок из школьного сада. Больше всего на свете им не хватает впечатлений, и поэтому я как новый да еще умеющий читать книжки и завязывать бантики человек - в фаворе у ребятни. Всегда чумазые, с липкими от яблочного сока ладошками, лохматые и любопытные до одури, они вьются за мной, как облако мошкары, и твердят: «Только, чур, ты здесь теперь долго жить будешь и дочку привезешь!»

Помню, как первый раз с лестничной клетки до меня донеслись голоса детей и дяди Леши:

- А как ее зовут?

- Сами зайдите и спросите.

На кухню, где я кашеварила, мелкими осторожными шажками протиснулись пятеро ребят: 5-летний Стасик, 6-летняя Алена, 9-летняя Вика, 10-летняя Юля и 11-летняя Кристина - вся мелочь нашего двора. Познакомились, получили по печенью, и уже через несколько часов я, как в детстве, бегала с ними по хрустким яблокам во дворе наперегонки и рассказывала на завалинке про море и крики дельфинов. С тех пор они каждый день колядовали у меня под окном: «Яся! Выходи!» - не давая отоспаться после смены. Я просыпалась, а на кухне уже ждали принесенные ими дары: букет полевых цветов, мелкие дикие груши, кукуруза и дворовые котята.

Развлекать их легко: почти ничего не знающие дети непритязательны. Для большинства в новинку даже стихи про бычка, который «идет-качается», и Таню, которая «громко плачет». Да что там стихи! Ритуал умывания, намазывания губ гигиенической помадой и заплетания им косичек вызывает у ребятни бурный восторг. Внимание взрослого в селе - супердефицит. Малышня борется за то, чтобы именно я налила им чаю, размешала сахар.

«ЗИМА ЛУЧШЕ - ЕСТЬ ВО ЧТО ИГРАТЬ!»

Альтернативы нет. Для старших еще физрук школьный спортзал открывает, чтобы те в футбол гоняли, потому что все понимают - иначе они пить пойдут. А младшие заброшены. На вопрос, что лучше - зима или лето, хором отвечают: «Зима! Потому что есть снег и, значит, есть во что играть». Родители постоянно не на работе, так в огороде. А бабулькам на скамейках не до малышни. Сериалы идут один за другим, и судьба какой-нибудь Кармелиты занимает головы в цветастых платках куда больше, чем «эти фулюганы».

Когда-то и для детей, и для взрослых были хор, танцы, выступления в клубе по праздникам. Осталась только дискотека по выходным как повод для молодежи собраться на пятачке у входа и нажраться водки. В гремящий децибелами темный зал заходят только малолетние дачники, приехавшие к бабушкам. «Да на хрена эта дискотека? - смеются местные пацаны. - Билет - 15 рублей, три билета - бутылка!» Остальные развлечения за последние лет десять заглохли.

- Почему? - спрашиваю.

- Когда за каждую копейку вламываешь, не до песен, - говорят. - И молодому председателю трата денег на оплату кружководов бессмысленной кажется.

- Так и раньше в деревне денег особо не было...

- Раньше их нигде не было, и поэтому не так обидно было. А теперь рядом город, где Ксюша Собчак с трехкомнатной гардеробной и миллионеров, как у нас - коров. Это показывают по телевизору, и молодые тоже так хотят! Вот и ненавидят они деревню. Не до песен.

Если вспомнить, что дети - это будущее, то будущего у деревни нет. Детский сад и школа в селе имеются, но преподавателей и воспитателей с зарплатой в две тысячи, естественно, не хватает. Был учитель труда - настоящий мужик, на все руки мастер. На него и его мастерскую молились родители всех мальчишек в округе. Но и он ушел в водители при сельсовете, там хоть что-то можно заработать . Остаются те, кому идти некуда. Уровень преподавания невысокий. Например, моя 9-летняя подружка В. до сих пор путает, в какую сторону пишется печатная буква «Б»... Большинство детей не читают. Не умеют мечтать. На вопрос, какое самое заветное желание загадали бы волшебнику, хором отвечают: «Мобильный телефон!» - и больше ничего не могут придумать. Только 5-летний Стасик загадывает «крылья и быть Богом». «Ну и дурак!» - констатирует одна из девчонок. А мне так хочется, чтобы он подольше оставался маленьким, верящим во что-то, кроме мобильного телефона.

ДВОЕЧНИК НА ДОСКЕ ПОЧЕТА

Деревенская шкала ценностей отличается от городской. Здесь хороший ребенок - не тот, кто сидит над книжками, а кто работает руками. Все остальное - баловство. Например, один из двух самых молодых передовиков колхоза пошел в пастухи, не окончив седьмого класса. И его одинокой маме-доярке такая незатейливая подмога важнее показателей IQ, которые на хлеб не намажешь. Но каждая мать понимает, что советское время, когда рабочая кость ценилась «дороже алмазной трубки», - в прошлом. И сегодня трудовые доблести пригодятся только здесь, среди навоза. То есть там, где ей меньше всего хочется видеть свое детище. Поэтому, если есть возможность, ребенка отсылают учиться в город.

Каким бы ни было воспитание в семье, деревенское общество редко вмешивается с критикой. Не принято выносить сор из избы, даже когда речь идет о явно преступных отклонениях у ребенка... У одной из доярок двое детей - 8-летняя М. и 12-летний С., которых боится вся округа. Отец у них, дети говорят, сидит за убийство. Девочка слывет жуткой забиякой, бьет даже мальчишек и хвастается подружкам, что пила водку. Одна из моих маленьких подруг рассказывает: «Меня на год позже в школу отдали только потому, что иначе я бы в одном классе с М. училась».

Гораздо серьезнее дела обстоят с парнем. Еще в детском саду он прославился тем, что снимал с девочек трусы и силой укладывал их на стол. Перепуганная малышня стала отказываться ходить в садик. Маму вынудили забрать Сашу из сада. Но возиться с ним было некогда, поэтому мальчика отправили в интернат. Там случаи с девочками повторялись, поэтому выслали обратно. А здесь уже намертво прилипло клеймо «сексуального маньяка». Теперь Саша, к ужасу многих детей и родителей, снова живет в родном селе. Ходит в обычную школу и развлекается тем, что камнями забивает насмерть соседских кур. Матери докладывать бесполезно, так как претензии она воспринимает в штыки... И никто никуда не жалуется. Как сказали мне соседи: «Все покорно ждут, когда Саша «сделает карьеру», переключившись с куриц на друзей-собутыльников, и сядет наконец в тюрьму, как и его отец».

Часть 9

КРАСИВЫЕ РУКИ - ЭТО НЕПРИЛИЧНО

«Одни рождаются с ридикюлем, а другие - с рюкзаком!» - шутит тетя Нина, имея в виду, что судьба деревенских женщин, конечно же, «рюкзак». И я все больше убеждаюсь, что это правда. Ночью они на ферме, утром детей и мужа по школам-работам отправить надо. Потом хозяйство и огород. Потом - домашние дела. Потом вернувшихся домой детей-мужа надо обрядить (деревенское словечко, означающее любую разновидность работы). А там, глядишь, и снова на работу. Когда спят? Многие живут с печным отоплением - пока растопишь... Без водопровода - пока из колодца воды натаскаешь... И не в Гребневе, а в соседнем селе. Пока за три-четыре километра на работу дотопаешь... Над моей фразой «Я сегодня всего пять часов спала, сил совсем нет» все хохотали как резаные: «А два с половиной урывками не хочешь?!»

В один голос все твердят, что работать и жить на селе безумно трудно, гораздо труднее, чем в городе.

- Может, просто трудности другие? - пытаюсь спорить я.

- Какое там! В городе хотя бы после работы можно отдохнуть, даже если домашними делами заниматься. Батарею-то топить не надо. Весь огород - кактусы и из скотины - только кошка с канарейкой. А в деревне ты без хозяйства с голоду сдохнешь!

Но дело даже не в голоде. По городской логике чем удачливее человек, тем комфортнее и легче он живет. В деревне же напротив: чем тяжелее обязанности ты на себя взваливаешь, тем больше тебя уважают. Легко жить неприлично, нельзя! Домашняя работа за работу не считается. Как выражаются мои кумушки: «А я сегодня бездельничала - банки да полы перемывала».

- Переехала тут одна в колхоз из города, - вспоминала главбух, представитель местной элиты. - Посмотрела на мои руки и давай воспитывать: «Руки женщины - это ее визитная карточка! Нельзя так ногти запускать». А через пару месяцев, когда у самой ногти от земли пожелтели и заусенцы с мозолями задеревенели, стыдно стало.

- Я как домой на лето приезжаю - прощай, маникюр! - подхватила дочка председателя. - Если у женщины в деревне руки красивые, значит, она просто лентяйка!

У деревенских жителей действительно всегда квадратные, мозолистые ладони с тупыми пальцами и широкими, но очень короткими, как бы перевернутыми набок ногтями. Причем мужские мало чем отличаются от женских. Специалисты по хирогномии (наука, изучающая личность человека по строению рук) считают это признаком того, что человек вспыльчив, склонен к поспешности и чувственности, несимпатичен другим и поэтому так же критически настроен к себе, однако ни на кого не держит зла. Но прежде всего это просто рабочие руки. Результат тяжелого физического труда, воспаленных суставов, вездесущих мозолей и всегда под корень состригаемых ногтей.

«В ГОРОД? НИ ЗА ЧТО!»

Здесь у каждого огород и сарай с живностью, а то и два. Причем птица не считается за хозяйство, потому что с ней трудностей мало. Вот поросята и бычки - это уже что-то. А если дойная корова, которую содержать и кормить сложнее всего...

У нас во дворе таких сараев несколько десятков. Самый большой - у семьи передовика Ивана Капустина. Тут и бычки, и птичий двор, обтянутый сеткой-рабицей, из-за которой важно булькают огромные индюки...

У моего дяди Леши тоже есть сарай. Пустой. Но теперь, вернувшись из города да еще заполучив меня в помощницы, он заводит разговор о том, что надо бы завести гусенят (гусят по-местному), а то и бычка и вообще пора огород сажать. «А то перед людьми неудобно... Чего зря землю топчем?» Именно так ставится вопрос в деревне. Нет хозяйства и огорода - лодырь!

Кстати, большинство односельчан считают мой переезд из города в деревню большой глупостью. «В грязь такую? Я бы ни за что не поехала!» Однако сами в город не хотят. Мои знакомые в городеискали домработницу с проживанием, питанием и зарплатой 35 тысяч в месяц. Я рассказала про это место скотницам, тяжело вкалывающим в дерьме за четыре тысячи. И что вы думаете? Отказались! Все до единой!

Отговорки самые разные: и хозяйство, и здоровье не то, и «в городе наркотики, там страшно», и вообще «прислуживаться тошно»... Но настоящая причина - привычка жить на земле. Потому что это «по совести», «как жили деды». Вторая причина - дикий страх, взлелеянный десятилетиями рабской философии, когда от людей ничего не зависело! А сейчас зависит, но страх перебороть невозможно. Казалось бы, поработай годик в городе со всеми удобствами и возвращайся, обеспеченная деньгами на десяток лет вперед. Так нет же! И, возможно, этот страх - единственное, на чем в последние годы держится наше сельское хозяйство.

СПРАВКА О СМЕРТИ ПО ТЕЛЕФОНУ

Я отправляюсь в райцентр. Мне надо в больницу на обязательное медобследование. Наши хохотушки называют это «съездить показать дяде пипиську», потому что гинеколог в поликлинике - молодой мужик. Для города норма, но для села - сочетание, опасное для здоровья. Говорят, мужья деревенских беременных периодически поколачивают несчастного доктора, видимо, по принципу «не все коту масленица».

Ехать в Старожилово минут тридцать. В самом Гребневе есть медпункт, но нет аптечного киоска. «Скорую» из центра вызвать - целая эпопея. Делать это имеет право только фельдшер, который работает в сельском ФАПе (фельдшерско-акушерском пункте). Но днем он не всегда на месте, а ночью ФАП вообще не работает, и фельдшер спокойно спит дома. Причем телефон его не всегда вам известен и необязательно включен. И даже если вы сами прибежите его звать к больному, не факт, что он поторопится.

- У меня сын заболел, - вспоминает сосед. - Температура высокая подскочила... Мы с другом в 12 ночи к Вере (местный фельдшер) прибежали, а она: «Куда вы днем смотрели? Не пойду. Потерпите до завтра». И пока друг не пригрозил, что пожалуется куда следует, не пошла.

Но даже если фельдшер до вас дошла и позвонила в районную больницу, «Скорая» может ехать часами.

- У нас дед от рака умирал, - рассказывают деревенские. - Так часа два в «Скорую» звонили. Не дождался, помер. Сообщили туда. А они говорят: «Ну тогда мы не поедем. Вы на бумажечке время кончины запишите и челюсть ему бинтом подвяжите. А за справкой сами приедете».

Но нашей деревне еще повезло: у нас фельдшериц аж две! А тетушки из соседней деревни рассказывали: у них фельдшер один, и болезненный. Чуть что, сам лечиться уезжает.

- У нас Никитична померла весной, таблетки у нее сердечные кончились, - вспоминали бабки. - Так она до прихода фельдшера недотянула, ей глаза закрывал местный ветеринар. А что? Тоже врач...

Я сразу вспомнила: покойная балерина Ольга Лепешинская рассказывала, как ей ветеринар вывих вправлял, а когда дергалась, говорил: «Тпру-у...» Словом, выживает в деревне сильнейший - кто заранее запасся таблетками на все случаи жизни и смог сам приехать в больницу на автобусе или накопил на такси. В этой компании я и оказалась в полседьмого утра у пенька и лавочки, символизирующих автобусную станцию.

Часть 10

Автобус в селе - зверь редкий. «Если опоздаешь и частников ловить будешь, тридцатку в кулаке зажми и, когда приедете, скажи, что больше нету», - поучали меня тетушки в сельсовете. Но я успела. Болтаюсь на поручне и с интересом слушаю разговоры о деревенском проклятье - дачниках!

- На рынке-то шерсть стала плохая, не выпрясть...

- Потому что ее моют. Все из-за дачников! Им-то, дурачью, кажется, что если чистая-пушистая, то и хорошая.

Дачников в деревне недолюбливают. Причина - не зависть к зажиточным горожанам, а несоблюдение и непонимание городскими незыблемых для деревни правил. Само желание жить удобнее и легче. Никогда не забуду, с какой неприязнью мои соседи наблюдали за дачниками, приехавшими в школьный сад за яблоками. Дело не в жадности - сад большой, бесхозный, уродилось много. Но дачники не собирали падалицу, как это делали местные жители, а трясли яблони, выбирая среди упавших на землю фруктов спелые и нечервивые. И вот это стремление выбрать лучшее вызывало в моих деревенских соседях единогласное мрачное осуждение.

ТОННЫ ДЕРЬМА И «ЛЕГКИЙ ТРУД»

Старожиловская больница - типовое панельное здание. Очереди. Бабули идут «только спросить» и зависают в кабинетах минут на десять. У меня в кармане «бегунок»: «Колхоз им. Ленина направляет на медицинское освидетельствование Танькову Я. В. длятрудоустройства по специальности «животновод». Так деликатно называется профессия скотника. Далее перечень специалистов и анализов. Само собой, анализ на СПИД . Далее - гинеколог должен убедиться, что я не беременна и пришла в колхоз не ради декретных. Ну а терапевт должен найти способ в любом случае допустить меня к работе. В селе ведь здоровых-то не осталось, учитывая, что молодежи почти нет. Большинству работников минимум полтинник, и у них полный набор профзаболеваний. Все сревматизмом и больными суставами, потому что работа - на ногах; все по-женски простужены, потому что зимой и летом в резине; с изувеченнымиполиартритом корявыми пальцами, потому что руки перетружены и постоянно в воде; с позвоночными и пупочными грыжами из-за нагрузок... Но должен же кто-то работать!

- Если останешься в колхозе, на здоровье сразу ставь крест, - обреченно машет рукой сослуживица Оля. - Кем бы ни начинала, сколько бы ни получала, все равно закончишь здесь - в говне и на копеечной зарплате. Большинство скотников - бывшие доярки, только вышедшие в тираж. Вон Люба - не баба, а кобыла с яйцами была! Дояркой двадцать лет оттарабанила. И что теперь?

- Дояркой я теперь быть не могу, потому что из-за болячек в трудовой написано «только легкий труд», - смеется тетя Люба. - Поставили скотником... Шило на мыло сменили, но никакая комиссия не придерется. Да и колхозу экономия - за облегченную-то по закону в два-три раза меньше платить можно.

Представляете себе, километры полов и сотни килограммов дерьма еженощно - легкий труд! Я не знаю, кто это придумал, но скребка он в руках не держал точно. С другой стороны, а что делать, если в селе не бывает легкой работы? Куда-то ведь устраиваться все равно надо.

Оля в юности перенесла менингит. Группа инвалидности вторая, нерабочая. Но надо кормить двоих детей от первых мужей, чтобы новый муж не почувствовал себя надорвавшимся и не сбежал. И Оля работает в полуобморочном состоянии, почти не жалуясь и, как выяснилось позже, будучи глубоко беременной. Ей 32 года, но выглядит гораздо старше. Каждый вечер она держится за щеку, поедая с чаем вместо конфет таблетки, - болит очередной выгнивающий зуб.

- Иди к врачу! - убеждаю я.

- А ну его! Это ж ехать в центр надо... А когда? Не! Если только зимой... А зимой выходного не допросишься.

Болеть в деревне не принято. Все лечение ограничивается такими вот ежегодными выездами в поликлинику и изредка - на аборты...

АБОРТ МОЛОКОМ И «ДУДОЧКОЙ»

У кабинета гинеколога ко мне подсела бойкая бабушка. Попросила воды из бутылки и разоткровенничалась:

- Боишься? На аборт, конечно... - безапелляционно поставила мне диагноз божий одуванчик и, не слушая ответ, продолжила: - А хочешь, я тебя к соседке сведу? Она умеет заговором делать.

- Что заговором? Аборт?!

- Да нет! Она от беременностей заговаривает. На молоко парное пошепчет и, даже если забеременеешь, несколько лет выкидывать будешь.

- Ведьма?

- Нет! Что ты! Пенсионерка... А аборт лучше уж у врачей сделать. Сейчас-то это легко. А раньше знаешь как? Я шестерых родила, остальных травила. Керосин пила, хину.

- И многие так делали?

- Многие! А как иначе-то? Итак рожали, как свиноматки. Помню, одна «дудочку» неудачно поставила...

- Это как?

- Ну когда палочку струганую или тонкий резиновый шланг внутрь вводят. Через шланг отсасывают, как пылесосом, пока плод не оторвется. А палкой просто шурудят, пока все с кровью не выходит. Так она неудачно сунула, проткнула там что-то. До больницы не довезли.

Я свои дела доделала и потопала за бабулей - уж очень хотелось посмотреть на «народную акушерку». Тетя Даша оказалась крепкой пожилой женщиной с внимательным взглядом из-под натянутого на лоб платка с люрексом. Она жила в обычном деревянном доме. Тапочки у порога, тюлевая занавеска, запах щей, куры в прихожей.

- Да не беременна ты! - отмахнулась она, едва дотронувшись до моей груди.

- А молочка-то дай, - заискивающе протянула бабуля.

- Не надо ей, молодая больно, еще рожать! - махнула рукой тетя Даша и как-то сердито посмотрела на меня.

На прощание она языком вылизала из глаза бабули соринку, на которую та пожаловалась, и мы вышли.

Источник: http://kp.ru/daily/theme/3516

Следующая - Части 11-15