Из города в деревню. Экопоселения.

"Комсомольская Правда"
Наш спецкор подалась в деревенскую глубинку работать скотницей, дояркой и на току

Охотница за олигархами Ярослава Танькова теперь пошла в доярки
Часть 1

Сельская жизнь в России - больная тема, о которой не говорят, как в доме повешенного о веревке. Ведь испокон веков Россия была аграрной страной. Большая часть ее территории - села и деревни, а толку? Натуральное молоко в магазинах - белорусское, мясо - норвежское, куры - американские, помидоры - турецкие... Все твердят, что надо «подымать русскую деревню». Но на деле ничего не меняется. Село для городского жителя - «черная дыра», Бермудский треугольник и Зона Стругацких в одном флаконе. Что там творится, мало кто знает. Сведения деревенских бытописателей вроде Шукшина и Белова за полвека устарели, а новых нет. Но вот грянул кризис с массовыми сокращениями. И у русской деревни появились, бесспорно, привлекательные стороны. А что? Воздух свежий, труд физический и без «соискателей должности на конкурсной основе». Зарплаты невелики, но зато половина семейного бюджета растет на огороде или мычит в поле. Можно ли укрыться в каком-нибудь Простоквашино? Мы отправили «сталкера» в ту самую неизведанную Зону - чудом выжившие колхозы!

Примечание. Большая часть имен в этих очерках заменена по этическим соображениям.

Почему Рязань

Мы выбрали Рязанскую область как первое, что пришло в голову в качестве синонима «русской деревни». На запрошенное словосочетание «колхоз - Рязанская область» Интернет выдал с десяток ссылок. Конечно, это уже не советские колхозы. Другие хозяева, другая форма собственности. А слово «колхоз», если и есть, то в кавычках вместе с историческим названием. Эдакий промышленный винтаж: акционерное общество «Колхоз им. Павлика Морозова». Но антураж тот же: коровы - надои, свиньи - опоросы, зерно - страда, председатель - «с-сволочь»...

Само собой, окончательный выбор пал на «им. Ленина» - классика жанра! Колхоз исторический, существует с 1930 года. Мясо-молочное «направление», свиноводство, зерно, картошка, кормовые... Бывший «колхоз-миллионер». В рязанских СМИ и сейчас «ленинцы» постоянно на первых местах по надоям и сбору зерна.

Утро, электричка. Поглядывая в окно, изучаю карту местности. Села со сказочными названиями: Мыс доброй надежды, Снова-Здорово, Свинчус, Ерахтур... С селами соревнуются речки: Хупта, Полотебня, Пра, Гусь, Проня и бесспорный хит - Вобля!

Чем дальше от города, тем экзотичней ассортимент приблудных торговцев: ручки-батарейки-газеты-три-по-цене-одной сменяют россыпи домашних пирожков, корзины с раками и пакеты, набитые свежими карасями по 80 рублей кило. Народ сонный - кто после суток из соседнего городка, кто и с многодневной вахты - из Москвы. Людей немного, но все свои. Вновь заходящие здороваются с доброй половиной вагона, занимают друг другу места. Идут контролеры.

- Любушка, оставь девочку! Свои! - пытаются избавить меня от проверки дружественно настроенные соседи по лавочке.

Но строгая пергидрольная блондинка Любушка непреклонна: «Ваш билетик», - и уже мужикам:

- Не обессудь, Саныч, нам начальство в план ставит набрать 150 тысяч в месяц. Кто не собрал - премии лишают.

«Когда я был засранцем...»

В электричке за мной начинает ухаживать сосед по лавочке: «Я Сергей, но не Есенин, так, Сергей-воробей - ни пристегай, ни пришей». У Сергея ранняя седина в шевелюре, беззащитно-рыжие ресницы, косматые брови и невинные голубые глаза. Сверкая золотой фиксой, Не-Есенин воспевает отсутствие косметики на моем лице в стихах собственного сочинения: «...он не крашенный помадой и косметикой другой, как приятно, как приятно видеть милый образ твой».

Мой воздыхатель - путеец из Рязанской области. Как сам уточняет, «заведующий рельсами». Но его служебный журнал, тупо разлинованный на прозаические графы «Стык рельса», «Стрелка» и т. д., исписан не столько цифрами, сколько стихами собственного сочинения. Качество так себе, но если учесть, что писал это обычный «Сергей Не-Есенин» из Рязанской области...

Тут и лирика: «Мне не вернуть тех дней уж боле, когда я молод был и юн. Когда я бегал в поле с ранцем, когда, сказать так, был засранцем. Когда с девчонкою дружил и, с ней гуляя под луною, мечтал назвать ее женою...»

И политика: «Из Китая и США поступает к нам лапша, и из Франции-Канады нам пришлют того, что надо. Сроду было у бабки - и бизоньи потроха, и лягушьи лапки. Сыр Голландия везет, право, братцы, нам везет... А свое осталось в поле - и картошка, и морковь, и ко всей земле любовь».

И социалка: «В краю березового ситца уже березок не видать - проездом был один начальник, сказал березки те срубать. И не растет уже рябина, не прилетит сюда снегирь... Что за дурак, что за дубина сказал березку ту срубить?!»

- Это я о показухе на нашей железной дороге! - воинственно вскидывает голову поэт. - Вдоль всей железной дороги на 20 метров положено выкорчевывать деревья. Но чиновники просто спиливают их. Работы приходится проводить чаще - пни-то обрастают гораздо быстрее, чем новая поросль, - а значит, и своровать получится больше. В результате вдоль дорог - изогнутые, коленчатые мутанты! Сердце кровью обливается.

В сумке у Сергея бережно хранится полуистлевший листочек военных лет: письмо отца, адресованное другу. И Сергей постоянно повторяет его стихи: «Что наделала война - мать осталася одна...»

- Отец лапти плел и тоже стихи писал. Плести я так и не научился, а вот стихосложение передалось... Только маме моей его стихи неинтересны были. Все пожгла. И почему все бабы такие? Я вот жене тоже стихи пишу, а она не понимает. «Каким ты ядом опоила, какой отравы подлила? И чем меня ты накормила, что так свела меня с ума?!» Не понимает! Бабы все одинаковые. Начнешь читать стихи, за маньяка принимают. Вот когда 40 кило малины из лесу принесу, рыбы наловлю и получку отдам, тогда хороший. Жена-то моя тоже и шьет, и вяжет, но вот любить... Не умеют любить наши бабы! Ты к ней с лаской, а она - то Маня спит, то Ваня спит... Из-за этого выпиваю - сам себе иногда не рад. Но я ж молодой, мне любви хочется! Эх!

Мужики-соседи, слушая Серегины излияния, согласно кивают и вздыхают, мол, точно-точно, все бабы одинаковые. А я вспоминаю, как те же самые сетования выслушивала из уст арабских мужчин, когда работала танцовщицей в Египте. Мол, их женщины неромантичны, а наши - вот это да. Но арабы-то имеют дело с городскими россиянками и далеко не низкого достатка. А свои тетки у них - те же деревенские, только арабки. А может, это вообще особенность села? Ведь женщине, чтобы выжить в деревне с выводком, нужно быть ой каким прагматиком! А мужчина везде может позволить себе романтизм...

- А ты сочиняй поменьше! - не выдерживает одна из соседних баб. - Мужик должен делом заниматься, а не стишками этими...

Соседние тетки ее поддерживают, но Сергей их даже не замечает:

- Я еще марки собираю, большая уже коллекция. Только никому, кроме меня, не нужна. Даже дочка говорит: «Пап, ты лучше их продай, хоть деньги будут...» Я говорю: «Вот помру - продадите!» Я их всю жизнь собирал, цветы, растения - флора, в общем.

Ну чем не судьба Егора Полушкина из «Не стреляйте в белых лебедей»? Может, из него мог бы получиться второй Некрасов или ботаник, или художник...

- Ты учиться не пробовал? - спрашиваю.

- На какие шиши?

Куда из деревни сунешься без денег? Того же Ломоносова без копейки на учебу взяли. А сегодня все институты платные. Может, потому и спивается наша деревня, что не все рождаются трактористами и доярками, а «лишние» мозги нашей стране не нужны?

Рязань

Центр Рязани - из старинных двух-, трехэтажных домиков. На главной площади - Ленин. Подслушиваю разговор местных пацанов:

- Он войну какую-то сделал...

- Да ты че, дурак? Это бывший президент нашей страны!

Я направляюсь на окраину, к автовокзалу, с которого идут маршрутки в область. Вдоль дорог - остановившиеся стройки. Болотной «тиной» строительной сетки наглухо затянута когда-то известная Рязанская кинокопировальная фабрика.

- По частям распродают, кино-то все равно на японской пленке снимают. Цех химической очистки воды уже продали производителям газировки, - рассказывает водитель маршрутки. - Строятся только торговые центры. Детские сады закрываются один за другим.

Автовокзал расположен близ остановочного пункта Лагерный. Вдоль железной дороги высятся бетонные стены местной тюрьмы.

- Беглых много? - интересуюсь у местного жителя.

- Зачем? Сюда ж «досиживать» отправляют... Положим, дали ему 20 лет, отсидел 17, на последние три года его сюда. Они тут уже почти как вольные люди живут. На территории завод. Там зеки с обычными горожанами бок о бок работают. Вон у меня знакомый крановщик был, 15 лет на севере мотал. А сюда перевели, так он уже и котятами, и канарейкой обзавелся... Только и печали, что каждые два часа должен отмечаться. Какой резон бежать-то?

Наконец большущая вывеска «Рязань-вокзал». Но стоящая напротив - «Граббо - ритуальные услуги» - все равно больше. Учитывая, что Рязань просто наводнена туристическими агентствами, перефразирую Ильфа и Петрова: ощущение от вывесок, что местные жители рождаются для того, чтобы куда-нибудь съездить и, вернувшись, удавиться...

У здания вокзала томятся бездельем таксисты, подлавливающие городских «лопухов», едущих в деревню к бабушке и готовых заплатить месячный оклад колхозника за полчаса езды. Здание вокзала наполнено опереточными типажами: деревенские бабули в чистеньких дешевых халатах, растянутых кофтах, заправленных за ухо платочках и с десятком тряпичных баулов, бережно перевязанных веревочками, бечевочками и прочими тряпочками. Беру билет на Ряжск. Именно по дороге в этот городок находится село Гребнево и сельсовет колхоза им. Ленина.

Маршрутка битком. Где не сидят люди, там стоят баулы. Ноги приходится прятать глубоко под сиденье. Из двенадцати моих попутчиков трое молодых, видимо, едут с занятий в училище. Рыжая-конопатая девушка безостановочно грызет семечки. Еще двое молодых парней, оба в зеркальных узких очках а-ля бандитские 90-е годы, дрыхнут на своих спортивных сумках. Остальные - сельские жители, которым повезло устроиться на городскую зарплату.

Вдоль дороги почти нет деревень. Лишь изредка - автомобильные стоянки и торчащие из-за бетонных заборов трубы заводов. Вслед за ними - городки для обслуживающего эти заводы населения. Каменные пятиэтажки тесно перепутаны с избами, на автобусных остановках вместе с одуревшими от ожидания пассажирами пасутся козы, и вместо голубей помойки разоряют стаи кур.

Слава прошлых лет ценится дешево

Наконец моя остановка - Гребнево. Выгружаюсь посреди деревенской дороги. Под ногами крутятся куры и презрительно потряхивающие хвостами утки. На старом «жигуленке» - целый выводок индюшек, из-за школьного забора на меня шипят гуси, орут петухи, лают собаки и мычат коровы... Мне, привыкшей к подмосковным, давно урбанизированным деревням, просто не верится, что такое сельско-пасторальное великолепие еще существует. Ощущаю, как в затылок впиваются взглядом десятки глаз - из затененных садиков, с той стороны дороги, из тюлевых окошек... Позже будущие соседи расскажут, что о моем приезде вся деревня знала уже минут тридцать спустя: «...приехала какая-то городская, молодая в рваных джинсах... Может, докторша новая или учительница...»

- Где я могу найти председателя Балова? - интересуюсь у бабулек в магазине, основываясь на информации из Интернета.

- Балова-то дома можете найти, только он уже года три как не председатель, - бабушки смотрят на меня с подозрением, как на заплутавшего немецкого шпиона, неожиданно вырулившего из леса посреди XXI века. - А если вам Алексей Трепалин - нынешний председатель - нужен, то он в управлении в своем кабинете.

У входа в сельсовет плакат: «Механизатор, долголетие техники - в твоих руках!» Новенькие информационные стенды: данные по сдаче молока, зерна и мяса за 2008 год и планы на 2009-й. Фотографии передовиков, где среди матерых колхозников «за пятьдесят» затесалась пара молодых мальчишек.

- Доску-то почета в этом году меняли срочно, - рассказывают местные, - потому что губернатор в гости наладился. Старались-старались, да только все даром. Ковалев не взглянул даже, сразу в поля на технику смотреть отправился. Только фотокарточки дорогие зря попортили, их же дождем заливает...

Времена уважения к наградам - в далеком прошлом. Молодые передовики говорят: «Что мне ваш почет? Лучше бы зарплату прибавили». И самое грустное место в деревне - старый, вылинявший, заплаканный дождями стенд с изображением двухметрового ордена Октябрьской Революции, присужденного колхозу в тысяча-девятьсот-лохматом году. Когда-то председатель ездил за этим орденом в Кремль, и вся деревня праздновала. На митинге бабы плакали от счастья. Каждый гордился им как своим личным достижением, а соседние колхозы завидовали. Теперь же многие колхозники и не знают о его существовании. «Какой еще орден?» - недоуменно переспрашивали меня потом тетушки из бухгалтерии. Половина букв указа на стенде так размыта, что прочесть невозможно. Но реставрировать его никто не будет - это деньги. А слава прошлых лет в денежном эквиваленте нынче дешево стоит.

Сельсовет

Управление колхоза и сельсовет располагаются в двухэтажном кирпичном здании. Голое линолеумно-крашеное помещение с вечным эхом льющейся в туалете воды, длинными коридорами и кучей дверей. На доске информации - одинокий листик, объявление, что с такого-то часа принимаются заявления граждан, пострадавших от финансовых пирамид и желающих получить компенсацию.

- Выдали кому-нибудь? - спрашиваю бабулю, зашедшую вслед за мной.

- Какие там компенсации! - машет она рукой. - Говорят, когда по всей стране посчитают, какую-то копейку выплатят... Да только мы не доживем.

- А многие пострадали-то?

- Много... Все ж в носке-то держали да по разным эмэмэмам-то и распихали. А Леню Голубкова, говорят, снова по телевизору показывают, ты не видела? Что ж его, окаянного, не посадили-то? Он же столько людей обманул!

- Так он же только актер! А хозяина посадили.

- Какой он актер? Жулик! За вранье-то ему платили!

В приемной председателя только куст гибискуса и россыпь газет. Секретарь для нынешнего колхоза - непозволительная роскошь. Сам председательский кабинет огромный, гулкий. В дальнем конце, за Т-образным столом сидит председатель Алексей Трепалин. Лет 45, глаза умные и усталые, лицо приятное, интеллигентное, взгляд и голос спокойные. Образ «правильного парня» с советского телеэкрана.

- Кто вам сказал сюда приезжать? - тяжело вздыхает. - Разнорабочих у нас и своих хватает.

- Но ведь страда! Мне сказали, на току руки всегда нужны, а у вас передовой колхоз, зерна много...

- На току во время страды школьники помогают - у них каникулы. И людей у нас достаточно.

- Так ведь говорят постоянно, что молодежи на селе не осталось, что рук не хватает...

- На селе в первую очередь молодые специалисты нужны! А мы и их-то расселить не можем, жилья нет! Вон двое ребят приехали с зоотехнического, так еле-еле их на квартиру устроили. Идите ищите жилье... Если найдете, поговорим.

Часть 2

Наш спецкор Ярослава ТАНЬКОВА подалась в деревенскую глубинку работать скотницей, дояркой и на току. В прошлой части она добралась до рязанского колхоза им. Ленина и убедилась, что вопреки легендам здесь на селе никого не ждут - будущим работникам негде жить.

Сельсовет

Управление колхоза и сельсовет располагаются в двухэтажном кирпичном здании. Голое линолеумно-крашеное помещение с вечным эхом льющейся в туалете воды, длинными коридорами и кучей дверей. На доске информации - одинокий листик, объявление, что с такого-то часа принимаются заявления граждан, пострадавших от финансовых пирамид и желающих получить компенсацию.

- Выдали компенсацию-то кому-нибудь? - спрашиваю бабулю, зашедшую вслед за мной.

- Какие там компенсации! - машет она рукой. - Говорят, когда по всей стране посчитают, какую-то копейку выплатят... Да только мы не доживем.

- А многие пострадали-то?

- Много... Все ж в носке-то держали да по разным эмэмэмам-то и распихали. А Леню Голубкова, говорят, снова по телевизору показывают, ты не видела? Что ж его, окаянного, не посадили-то? Он же столько людей обманул!

- Так он же только актер! А хозяина посадили.

- Какой он актер? Жулик! За вранье-то ему денежки платили!

В приемной председателя только куст гибискуса и россыпь газет. Секретарь для нынешнего колхоза - непозволительная роскошь. Сам председательский кабинет огромный, гулкий. В дальнем конце, за Т-образным столом сидит председатель Алексей Трепалин. Лет 45, глаза умные и усталые, лицо приятное, интеллигентное, взгляд и голос спокойные. Образ «правильного парня» с советского телеэкрана.

- Кто вам сказал сюда приезжать? - тяжело вздыхает. - Разнорабочих у нас и своих хватает.

- Но ведь страда! Мне сказали, на току руки всегда нужны, а у вас передовой колхоз, зерна много...

- На току во время страды школьники помогают - у них каникулы. И людей у нас достаточно.

- Так ведь говорят постоянно, что молодежи на селе не осталось, что рук не хватает...

- На селе в первую очередь молодые специалисты нужны! А мы и их-то расселить не можем, жилья нет! Вон двое ребят приехали с зоотехнического, так еле-еле их на квартиру устроили. Идите ищите жилье... Если найдете, поговорим.

Жилье в придачу с женихом

- Такая молодая? Из Подмосковья? Работать в колхозе? - испуганной птичьей стаей взлетают удивленные женские бровки в бухгалтерии.

Рассказываю легенду: «Родом из Подмосковья, работала в Москве горничной (см. в «КП» за 31.07.2007 г. «Как я была служанкой миллионеров») и была прописана у гражданского мужа. С мужем разошлась, работу из-за кризиса потеряла, ребенка спихнула в деревню к родителям, сама приехала искать счастья в глубинке, где, как известно, и люди проще, и места больше».

- А может, ее к Сане подселить? - отработанно, так что становится понятно, это наболевший вопрос в селе, - всплывает тема женихов-холостяков. - А что? Мужик холостой, ему хозяйка нужна. Вон Генка у Тамарки угол сымал, а теперь вместе.

- Девочку к мужику? Может, к матери его? Свекровь заодно и одобрит...

- Стоп-стоп... - смеюсь я. - Я ж коров доить приехала, а не жениться! Мне бы просто угол у одинокой бабули, без жениха.

- Э-э, милая, да кто ж тебе и сдаст-то? У нас тут это не принято.

- Но я ведь заплачу!

- Да при чем тут деньги! В деревне свои законы, не принято!

- А может, к Тане ее? Таня-то без принципов... Сдает...

- У нее чурки снимают! Затерроризируют девчонку!

- Какие еще чурки?

- С Азербайджана. У нас ветврач оттуда, он за собой на бычатник работать всю родню перетащил.

Помочь мне с поисками вызывается молодая симпатичная девушка Марина - председательская дочка. Видимо, из солидарности по возрастному признаку она обходит со мной и частные, и двухэтажные многоквартирные домики. Бабули с интересом разглядывают меня, расспрашивают, но отказываются.

- Я бы взяла, кабы одна, да у меня дед! - отбрыкивается хозяйка деревянного дома. - А вы поспрошайте у Гали...

- Не, я психованная. Меня и свои-то раздражают! - отмахивается другая. - Сходите к Маше...

- Нет, дочка, не возьму! - без объяснений отрубает третья, одинокая хозяйка забарахленной, крепко пахнущей солеными огурцами квартирки. - А может, Надя сдаст...

Все они с радостью бегут за компанию спрашивать постоя у соседушек, чтобы послушать, как именно те откажут, чтобы тут же на лавочке пересказать «эксклюзивные подробности» подружкам. Ведь в деревне любое новое лицо -аттракцион «По улицам слона водили». Наконец добираемся аж до тока, где сушат и хранят зерно. Идем туда через поля, по бетонной дороге, где расщелины меж плит плотно утрамбованы свежим зерном. Удивительное чувство - я шагаю по хлебу.

- Придется на току работать, постоянно будет мучить пылища, духота, и кожа чесаться начнет, - говорит Маринка, забавляясь детским восторгом, с которым я пересыпаю горстки теплой пшеницы. - А если на коровник поставят - вонь и грязь замучают. Везде свои минусы...

Надя, к которой нас послали, работает в весовой - ангаре, где вместо пола весы для самосвалов с зерном. Она сидит в будочке уставшая и сердитая. В залаченных высветленных кудрях запутались несколько цветных заколочек и четыре мухи. Вокруг нее в теньке «перекуривают» работники тока. Все хором трескают семечки.

- Нет! - агрессивно отрезала Надя. - Не пущу!

- Муж выгнал? - с густым замесом жалости и любопытства предположила одна из тетенек.

Я красноречиво промолчала и дополнила молчание просительным: «Может, вы пустите? Я заплачу». В ответ уже навязшее: «Нет, милая! Не сдаю!..» Я начала терять надежду. Домов, как в Простоквашино - «Ничей. Живите кто хотите», - не предвиделось.

«Понаехали тут москвичи!»

- Невозможные эти деревенские! - пыхтела Маринка, пока мы шли обратно в деревню. - Привыкли к одному укладу и не хотят его менять. Закостенели! Ну что бы ей, одинокой, не сдать угол? И деньги, и веселее...

Маринка очень остро ощущает разницу меж деревней и городом, ведь выросла-то она в селе, а сейчас живет и учится в Рязани, на экономическом. Домой приехала на практику, потому что это лучший тренинг - нет сложнее бухгалтерии, чем колхозная.

- Люди в деревне говнистые, имей в виду.

- А считается, что на селе народ проще...

- Забудь! Ни с кем здесь ничего не обсуждай. На одном конце пукнешь, на другом скажут: «Обосрался». Вот сказала ты, что от мужа ушла, а слухи пойдут, что он серийный маньяк и преследует тебя с топором. Посмотришь!

По дороге нас догнал и подобрал колхозный «козел» с Марининой мамой - главным зоотехником колхоза, - на борту: «Марина едет обедать! А вы забирайте-ка из сельсовета сумку и двигайте обратно в свое Подмосковье. Нечего к нам ломиться». Слышать «понаехали тут» от жителей рязанской деревни было забавно. А говорят еще, что это московское изобретение! Вышли у дома Трепалиных.

- Марин, почему на меня так кричат? - вздыхаю я. - Как будто я не работу, а пенсию выпрашиваю.

- Ты не обижайся! - ободрила меня девчонка. - Маму можно понять. Отец молодых специалистов приваживает, а маме поручает их расселять любым способом. Она их буквально навязывает всем. Народ бесится. А что делать? Жилья-то нет. Квартиры позанимали бывшие колхозники, на заводах теперь работающие. А их и не «выкуришь», и в колхозе работать не заставишь, ведь советская «обязаловка» в прошлом.

Угол у алкаша

У одного из двухэтажных домов кто-то советует: «Загляни к дяде Леше!» Поднимаюсь на второй этаж, перешагивая через завалы брошенной на лестничных клетках обуви вперемешку с котятами и горами мушиных трупов. Дверь открыта. В квартире тяжелый запах перегара, гниения и грязного белья. Сухой старичок поднимает от диванной подушки мятое небритое лицо с воспаленными глазами. «Алкаш, ловить нечего», - проносится в голове.

- В колхоз, что ли, работать приехала? - со сна скрипит он.

- Живи на здоровье! Я и денег-то с тебя не возьму. Вон комната отдельная. Моя будет эта - проходная.

Чтобы закрепить везение, я вытащила из сумки пакет печенья и решила напоить дядю Лешу чаем - «за знакомство». Но чем ближе к кухне, тем сомнительнее казалось мне мое везение. Помните наводящее ужас жужжание мух в фильме «Груз-200»? Именно под такое звуковое сопровождение я зашла в кухню, ожидая увидеть там что угодно, включая забытого неделю назад дохлого собутыльника. Трупа, слава богу, не было. Зато была батарея бутылок и раковина, полная зловонной тухлой воды и грязной посуды с ползающими по ней червями. Залежи грязи и полчища мух. Тяжело вздохнув, я взялась за тряпку. Выбора-то нет.

Но, начав битву за пригодное для жизни пространство, заметила, что сквозь слои грязи проступают следы цивилизованной жизни. Например, невиданная для простого алкаша роскошь - моющее средство. Стены украшают оборванные, но когда-то любовно наклеенные бумажные кантики. На окне портяночно-грязные, но шторы. В комнатах же под слоем пыли пристойная мебель, ковры, скатерти и окончательно добившая меня мини-библиотека.

И дядя Леша вел себя странно для законченного алкаша. Покашливая и смущенно вздыхая, он выполз в кухню и, нахохлившись на табурете, принялся сопровождать каждую мою кошмарную находку оправдательными комментариями.Миска с тухлым тестом и кастрюля со скисшим бульоном - «Гм... Я вообще хорошо готовлю». Пара кубометров грязного белья в ванной - «М-да... Моя стиральная машина сломалась, но соседка даст!» Разбитый унитаз с торчащим наружу зловонным жерлом канализационной трубы - «Э-э... А тебе надо? А то мужики-то на улицу ходят - и ничего». Горшок, наполненный наполовину землей, наполовину сигаретными бычками, - «Там цветок был... Когда жена была жива. А бычки девки сына понаоставляли, когда он в отпуск приезжал».

По ключевым словам «жена умерла» и тому, что единственным следом сына в квартире были бычки, меня осенило: никакой дядя Леша не «законченный алкаш», а просто брошенный в одиночестве старик! И каждая его фраза была полна такой надежды, что я не уйду, испугавшись грязи, и с таким затаенным страхом он периодически спрашивал: «Уже злишься?» - что это окончательно примирило меня с мыслью: «Даже если найдется что-то еще, я остаюсь здесь!»

Специалист по уборке дерьма

Ура, я колхозница! Меня взяли в коровник скотницей. Иду обучаться премудростям. Ферма - несколько длинных бетонных сараев 100 на 40 метров с деревянными полами. Четыре соединены переходами - это коровники. И еще два на отшибе. Это бычатники. Еще есть «родилка» (коровий роддом) и телятник (коровий детский сад). Захожу в огромные ворота коровника, перепрыгивая через кучи и увязая в густом аромате прелого навоза. Внутри четыре длиннющих деревянных коридора - для коров, стоящих рядами бок о бок, и два асфальтовых прохода меж яслями - для доярок.

Цвет полов, стен и дверей един - цвет высохшего навоза. И все это безостановочно топчут лапками миллионы мух!

Сейчас день, и коров в стойлах только десяток.

- Остальные на выпасе, а здесь остаются только больные, беременные и просто слишком строптивые, с которыми пастухи не справляются, - объясняет мне Оля - симпатичная женщина с забавным сочетанием синего рабочегохалата и ярко-голубого макияжа. - А всего скота 2350 голов. Но это вместе с телятами и быками. Только коров меньше тысячи.

Оле 33, за это время она успела поработать и скотницей, и дояркой, и в лаборатории, где жирность молока определяют. Доросла до зоотехника! И сегодня она - старшая смены. Наблюдаю, как Оля деловито решает вопросы.

- Бла-бла-бла! - отчаянно жестикулируя, тараторит что-то на азербайджанском работник бычатника.

- Угу! Угу! - Оля грызет семечки и кивает так невозмутимо, что сомнения не возникает, она все поняла. Первая заповедь деревенской бабы: спорить с мужиком - только нервы тратить. Довольный взаимопониманием работник испаряется, а старшая смены идет искать врача-ветеринара - тоже азербайджанца, но знающего русский, чтобы тот выяснил, чего хотел малый.

Она же ведет меня на первую экскурсию:

- Ты - скотница, то есть обязана следить за чистотой в коровнике. Короче, специалист по уборке дерьма. Работаешь в ночную смену с 9 вечера до 5 утра. Дневных смен летом нет, потому что коровы на выпасе. С середины осени, когда их поставят в стойло на всю зиму, пастухи тоже временно станут скотниками, и вы будете работать посменно. Выходные - плавающие, если, конечно, людей будет хватать. Зарплата - 4000.

- Сколько?

- А ты сколько хотела? Три года назад вообще 700 была! А вообще шла бы ты в доярки лучше? Работа не такая монотонная, днем и ночью - дома. Отработала свои три часа - и свободна! Вставать, правда, рано и два раза ходить, но зато и платят 10 000. А если ты думаешь, что скотником легче, не надейся. Так же тяжело, только еще и монотонно.

- Да я бы и рада в доярки, но не берут пока, - вздохнула я. - И в скотницы-то еле напросилась! Говорят, и так рук полно.

- Странно! Скотников не хватает. Все работают без выходных. Да и доярок тоже. Может, экономят?

Оля берет у стены скребок - подобие швабры с широким металлическим основанием и резиновой окантовкой по низу.

Показывает, как и куда соскребать с деревянного настила навоз. Вдоль всего стойла идет лентообразная канава, в нее все и скидывается. А потом механическим транспортером с лопастями, который лежит на дне, содержимое выталкивается в выгребную яму. После первых пяти минут обучения на ладонях у меня обозначились две розовые водянки.

- Вечером перчатки тряпичные принеси, - сочувственно сказала Оля. - Сапоги, халат и косынку не забудь. И обязательно, приходя домой, тщательно мойся с головой. Иначе запах въестся - ничем его потом не выведешь.

Чистая правда! Поняла я это еще в сельсовете, когда подошла к одной из женщин и ощутила запах навоза, смешанный со сладким ароматом дешевых духов. «Это еще что, - рассказывали мне потом тетушки. - Коровий запах хоть отмыть можно. А пока не закрыли свинарник, работавших там девушек в клубе парни даже на танец не приглашали, так от них воняло, несмотря на мытье».

Гордая первыми мозолями и званием колхозницы, я потопала домой, чтобы отмыть еще кусок квартиры и успеть поспать до смены. Все меня умиляло, радовало. И бамбуковые заросли четырехметрового борщевика, который местные смешно кличут «чепыжами». И перебегающие дорогу ласки, ворующие цыплят у кур. И то, что деревня - это потрясающая территория, где, как в детстве, есть «тети» и «дяди», вместо чопорно-городского обращения по имени-отчеству. И вообще все это деревенское яркое, пыльное, соломенное лето! Я пока не представляла, как тяжело мне будет вечером, и беззаботно рвалась в бой!

Как корова становится Изаурой

Рабочий вечер начался с детского восторга перед коровами. Они живые, теплые, мычат и очень красивые! А еще у них всегда такое беспомощное выражение морды, как будто чувствуют себя виноватыми за то, что они коровы. Когда я приходила на смену, все две тысячи уже стояли по стойлам, подоенные и меланхолично жующие. Сослуживицы постоянно смеялись над тем, что я не могла наглядеться на калейдоскоп черно-белых пятен. Пятна, как материки на географической карте, и каждая корова - целый мир! А рога большие и маленькие, цветные и однотонные, витые и ровные, круглые, как у барана, вазообразные, как у буйвола, по-козьи устремленные вверх и словно заячьи уши, опущенные вниз (как такими бодаться?), как девчачьи кудряшки, торчащие в разные стороны. Бывают и безрогие, их называют «комолыми». А морды! Остренькие и тупые, вытянутые и курносые, как у людей. Нет двух одинаковых коров!

У каждой из них свое имя, написанное на табличке над личным местом в стойле. Называет корову доярка как захочет.

Есть и Буренки, и Путинки... Когда выходит новый сериал по ТВ, ферма наполняется Изаурами, Марианнами и прочими Луис-Альбертами. Возвращаясь с выпаса, буренки идут каждая на свое место, и доярки привязывают их цепями за шею так, что при желании они могут даже лечь, но не отойти со своего места.

Часть 3

Здесь умеют нежно материться

Вечером к терпкому запаху навоза примешивается тягучий аромат молока - доярки, заканчивая работу, моют и вешают сушиться похожие на акваланги доильные аппараты. Рядом в огромной алюминевой ванне плещется свежее, еще не успевшее остыть молоко. У брезгливого человека такая близость молока с навозом и мухами вызвала бы тошноту. Но работникам фермы это чувство неведомо. Оно стирается в деревне. Мой же организм мимикрирует под окружающую реальность. Так что я, лопаясь от восторга, наблюдаю, как сослуживица окунает в молочную ванну мою железную кружку:

- На, поешь, дочка! Или ты только вареное кушаешь? Живое-то полезнее...

Большими глотками пью незнакомое по вкусу, «живое» молоко. Сытость наступает мгновенно. И в голове все звучит голос доярочки... Не попей, а поешь и не кипяченое, а вареное. Меня охватывает волшебное чувство, что я не с живыми людьми говорю, а старую книжку читаю. Люди в селе собрались из разных краев, и у всех свои словечки нет-нет, да и проскакивают. Например, некоторые в ответ на вопрос «Куда ходила?» отвечают: «Вовсюда!» И пользуются универсальным словом «обряжать», означающим любое дело - хоть кормить мужа завтраком, хоть доить корову. «Лучина» вместо «лук» и «разжарить» вместо «подогреть», «кружовник», «от сестрЕ к сестрЫ ушедши»... А как-то, проходя по деревне, я услышала: «Вань, у тебя кошки нету? Мне бы в колодец кинуть...» (кошка - железный крюк для доставания ведер).

И даже мат в деревне перестает казаться неприличным и становится особенностью языка. Потому что здесь его употребляют даже в ласкательном ключе. «Вон, пи...шечка наша скачет», - нежно улыбается отец, глядя на маленькую дочь. У меня вянут уши, а бабки вокруг только улыбаются.

А как-то я услышала волшебный диалог. Мужики долго матерились в моем присутствии, а потом кто-то из них решил выпендриться:

- Ты, б..., за..ал ругаться матом! Ох...ел совсем, тут же девушка?!

- Не п...ди, я не матерюсь, это ты всех х... обкладываешь!

Воровство молока

Тем временем и доярки, и скотницы, мои сослуживицы, гуськом, воровато поглядывая на дверь, окунают в молоко пластиковые бутылки из-под газировки. Бутылки со звонким бульканьем наполняются. По молочной поверхности плывут долгоиграющие пузыри. Теплые тяжелые бутылки прячутся либо тут же, в укромном углу, либо под полой и уносятся куда-то в глубь коровника.

- Не успела прийти, как уже затарилась! - прикрикивает кто-то из начальства, заметив «несушку», но молоко не отбирает.

- Это она добрая сегодня просто, - поясняет попавшаяся скотница. - А вообще поймают - штрафами замордуют!

- Так что ты это... Будет тебя главная зоотехничка, Трепалина-то, допрашивать, кто и что тут делает, - молчи! - поучает вторая сослуживица, ловко выуживая из бака для коровьей поилки двухлитровку молока.

Мы выходим из коровника прямо в сплошное звездное ночное небо, которым кажется неосвещенная деревня с наступлением темноты. Доярки и начальство уже разошлись. На ферме остались только мы - скотницы, сторож и дежурная по «родилке».

- А может допрашивать? - смеюсь я, представляя себе жену председателя, светящую мне лампой в лицо: «Признавайся, пила молоко?!»

- Еще как! - сослуживица стоит у дороги, ведущей к деревне, напряженно вглядываясь в темноту, как бы выискивая что-то. - Ух и злая она! Орет так, как на нее, видать, раньше орали. Она ж при старом председателе простым зоотехником была, а муж ее - агрономом. У нее мор в телятнике был черт знает по чьей вине, но председатель их обоих выгнал. Они уехали в соседний колхоз, а потом вернулись и вот, доросли! Николаич даром что председатель, давно у нее под каблуком. Здесь она всем заправляет. Ты ей не перечь, а то в немилость попадешь. И сразу: «Мы с вами расстаемся». Она тут одну женщину уволила только за то, что та со смены на полчаса к больному ребенку домой отбежала. А ей тут же доложили, и она с проверкой пришла.

- Кто доложил?

- Тут своя стукачка есть. Кличка Хамелеон. Коммунистка! Тоже скотницей работает, на второй ферме дежурит. Увидишь еще. Глаза такие - молоко у коров киснет. Трепалина ей пьянство прощает, а та про всех докладывает. Ты с ней ухо востро держи, ничего не рассказывай.

- А что тут рассказывать-то? Про то, что молоко берут? Тоже мне секрет Полишинеля!

- Да ни про что! Если коров не три, как положено, а два раза поднимаем... Если спим, если пораньше домой уходим... За копейки в полную силу работать кто будет?!

Наконец из темноты выныривает человеческий силуэт - кто-то из родных моей товарки. Они подходят друг к другу, обнимаются, по-шпионски передавая из-под полы молочную контрабанду.

- Как там?

- Да ничего... А ты?

- Путем. Ну иди...

И человек снова растворяется впотьмах, неся домой драгоценный груз. А мы возвращаемся в коровник.

По моим подсчетам, ежедневно с фермы так выносят литров сорок молока. За воровством, конечно, следят, но сквозь пальцы, скорее для проформы, чтоб совсем уж не обнаглели, а то черпать не бутылками - ведрами начнут. А воровали в колхозах испокон веков. Мужики - они попрямее и почестнее - так и говорят: «Не украдешь - не проживешь». Тетки же оправдываются:

- Раньше-то, когда молоко своим продавали даже дешевле, чем государству - по 28 копеек, - мы и купить могли. А теперь, когда оптовикам сдают по 6 рублей литр, а нам предлагают за 13, - разве это не свинство?

Свинство, конечно. Но дело не в ценах, а в принципе: если можно своровать - лучше своровать, вне зависимости от цены. Многие даже советское время хвалят только за то, что «воровать удобнее было».

- Ведь у всех скотина была, всем сено, мука нужны были... А сообща-то тырить сподручнее. Опять же не сдаст никто - у самих рыло в пуху. А теперь хозяйство мало кто держит. Возьмешь с фермы мешок муки - и тащи его один как перст. Неудобно как-то...

Все равно тащат. И муку, и молоко, и сено, и все, что только можно. Раньше у коровников за прудом баня колхозная стояла. Так ее сначала во имя экономии закрыли, а потом на стройматериалы растащили так, что теперь и следа не осталось. Ведь наш народ воспитан на всем государственном, казенном, как детдомовский ребенок. Советская, колхозная идея, что все общее - все мое. И при этом привычка, что если не взять тайком, то утащит другой... Колхозы - они в головах, как сказал бы профессор Преображенский.

Тяжело доить «свиней»

Итак, вы представили себе курносую, в кудряшках рогов корову с белой звездочкой и шелковой челкой на лбу, и вам нестерпимо захотелось молока? Так вот, теперь представьте зад этой коровы, который никогда не моют по принципу: лишнее налипнет - само отвалится. А налипает постоянно, потому что чистоплотность коровам не свойственна в принципе. Поднатужившись и испражнив все, что ей приспичило, безмозглая животина плюхается прямо в дела задницы своей, размазывая это ровным слоем по полу и своему телу, включая вымя. А ведь дояркам с утра на все только три часа дается. Надо успеть до выпаса. И им некогда эту «свинью» обратно в корову обращать! Вымя мыть никто не будет. Только соски влажной тряпочкой оботрут и доильный аппарат наденут. Поэтому очень важно, чтобы корова хотя бы более-менее чистой была. А если аппарат упадет в навоз - а падают они часто, - молоко тем более потеряет все и так слабо выдержанные санитарные характеристики. Ведь мыть доильник никто не понесет, потому что время поджимает. Тряпочкой оботрут и наденут. Так вот, задача скотницы состоит в том, чтобы к приходу доярок полы в стойле были чистыми, а коровы сухими.

Меня предупредили: не уберешь нормально и вовремя, придут доярки и разбудят скребком, как корову, а потом еще матом покроют и начальству нажалуются. Охотно верю, деревенские бабы, они простые. Например, в комнате для переодевания на стене мелом крупно написано: «Скребки не брать. Дам п...ды! Бубнова». Под ним-то, втянув голову в плечи, ибо скребок мне временно выдали чужой, я быстренько натянула униформу и ринулась в бой.

Мне определили мою территорию - три бесконечно длинных ряда грязных хвостатых поп. Для начала всех коров надо осмотреть и распутать завернувшиеся вокруг рогов и шей цепи. Потом их надо поднять - это улучшает перистальтику кишечника и вызывает процесс опорожнения.

- Всех сразу не поднимай! - учит моя наставница тетя Люба. - Только по три десятка коров за раз. Иначе, пока будешь чистить под одними, другие успеют наделать и снова улечься, а размазанное сложнее соскребать. Спиной старайся не поворачиваться - лягнут неожиданно, не успеешь увернуться. Хотя так, конечно, соскребать удобнее, но опаснее. Близко к задам вообще лишний раз не подходи: и наступить могут, и обгадить запросто. Если не встает - бей скребком посильнее. Удачи!

Дрессировка коров

Некоторые коровы уже стоят. Но большинство «сидят», поджав под себя передние копытца, а то и просто лежат, закрыв глаза, свернувшись калачиком и смешно, по-балерински выставив в сторону ножку. Я и не знала, что коровы, как кошки, умеют так скручиваться. Кстати, и потягиваются они по-кошачьи, опираясь на передние копыта и прогибая спину. Ну как их можно бить, таких трогательных, беззащитно разваливших по полу нежно-розовое вымя?!

- Девочки, милые, встаем, какаем... - напеваю я, проходя вдоль первого ряда.

Успех, прямо скажем, переменный. Те, кто покладистее, послушно встают и честно испражняются. Но половина даже ухом не ведет. «Маленькие, хорошие, встаньте, а? Ну же!» - уговариваю я, подталкивая развалившиеся зады то скребком, то руками. Ноль эмоций. Особенно если лежат несколько подряд. Они переглядываются, видят, что товарки не встают, и тоже остаются лежать. Стадное чувство, чтоб их!

Тем временем с тети Валиной стороны коровника давно уже отгремела тирада трехэтажного и витиеватого, как собор Парижской Богоматери, мата. Слышатся бойко шаркающие звуки скребка. Меня заела профессиональная гордость:

- А ну вставай... Овца! - нелогично выругалась я и огрела одну из строптивиц скребком по спине. Раздался звонкий стук железа о торчащий хребет, и у меня сжалось сердце. Но зато - победа! - тяжело вздохнув, буренка рывком поставила передние копыта на пол, тяжело подтянула зад и встала. За ней, качнувшись, как каравелла, поднялась следующая, и еще одна... Потом снова пришлось применить скребок. И, наконец, весь ряд стоял! Дружно, как аплодисменты моим стараниям, раздались характерные шлепки и журчание. А я, перехватив скребок поудобнее, применила его по назначению.

Когда коровы встают, они активно машут хвостами. Со стороны смотрится очень трогательно, потому что похоже на дружелюбное помахивание хвоста собаки. Разница только в том, что с коровьего веером летит налипший навоз. А не успеешь увернуться, получишь жесткой зловонной кисточкой по физиономии. Вот это, скажу я вам, тренинг невозмутимости и терпения круче, чем в любом монастыре!

Когда я дошла до десятой задницы, руки немилосердно заныли. А впереди было еще почти двести загаженных «спальных мест». Очень, очень тяжело! Жуткая вонь, которую доярки деликатно называют «аммиаком». Осенние кусающиеся мухи. Скребок не слушается, сдвинуться с места корову не допросишься, а толчки человеческих рук ей - что велосипед самосвалу.

- Мадам, ваш сервис, - двиньте попой, плиз! Ну хоть копыто подыми, зараза, в дерьме же стоишь! - надрывалась я и чуть не плакала от благодарности, когда просьбы выполнялись.

Первая травма копытом

В первый же заход мне два раза сильно отдавили ногу, вскользь врезали копытом по колену, и я сломала даденный мне на время чужой скребок (он-то и спас мое колено, приняв большую часть удара на себя). Сердобольные товарки, видя все это, успокоили меня: во-первых, даже если сломанный скребок принадлежит той самой Бубновой, мужики починят его за 150 рублей или три бутылки водки. А во-вторых, помогли мне дочистить последний ряд, приговаривая: «Ты смотри и учись, а то постоянно-то помогать тебе никто не будет». Я училась. Смотрела и восхищалась, как ловко и быстро тетя Люба управляется со своей шваброй. На ум шло совсем неуместное в такой грязи: «Как песню поет». Коровы беспрекословно слушались ее громкого голоса, горячо приправленного матерком. Правда, и тяжелый скребок она опускала на могучие спины, не дожидаясь неподчинения, с ходу. Увы, скотина больше уважает силу, чем вежливость.

- Знаешь, как эти паразитки мужиков-пастухов, которые зимой скотниками работают, слушаются? - рассказывают сослуживицы. - Заходит Вася в коровник и с порога гаркает: «ЛЫЖНЮ-У-У!» - так все телки как одна тут же гадят и жопами к яслям липнут - любо-дорого посмотреть. А все потому, что голос пастуха у них с кнутом ассоциируется.

Часть 4

Что можно оторвать пастушьим кнутом

Перекур. Мы идем в комнату отдыха - помещение грязное, затянутое паутиной и засиженное мухами, как и все на ферме. Уборщицы для подсобных помещений - роскошь непозволительная, на которую денег нет. Здесь и мойщице, которая часами драит молочные баки после каждой дойки, всего 2500 в месяц платят.

В углу - сноп длиннющих пастушьих кнутов. Щелкать ими - целая наука. Сначала откидываешь назад, а потом замахиваешься через плечо и в последний момент дергаешь немного на себя. Но выполнить это нехитрое движение непросто, потому что трехметровая веревка при неопытном рывке ведет себя как взбесившаяся змея, запутываясь вокруг тела и ударяя что угодно, только не пол. Тренируясь в коридоре, я несколько раз пребольно получила тяжелым грузиком на конце кнута по башке. Пораненное ухо запылало. Тут мне в качестве «забавного наблюдения» рассказали, что чаще всего мужики, неудачно щелкнув, отрывают себе именно уши... В общем, решила повременить с приобретением пастушьих навыков.

На замусоренном столе - красивейший букет разноцветных георгинов. Автор - моя наставница тетя Люба - хохотушка и матерщинница, редкий в среде деревенских человек, любящий цветы. Гораздо больше местных интересует какой-нибудь новый сорт картошки. Старики называют клумбы «гуляющей землей» и «баловством». А тетя Люба с каждой зарплаты выкраивает копейки и тайком от мужа тратит их на новые сорта однолетников - на многолетники все равно не хватит.

На кафельной стене черным маркером нарисованы сердечки, полосочки и стихи наподобие тех, что обычно пишут в девчачьих туалетах: «Я сердце нарисую и стрелку проведу, и это означает, что я тебя люблю». Трогательные наскальные рисунки - следы 18-летней скотницы, которая приехала в колхоз из какого-то детдома, влюбилась в местного парня и осталась. Но в коровнике не выдержала и месяца - сбежала, как, впрочем, все и ожидали. Как забавно сказала одна из моих сослуживиц, «молодые девочки невыносливые, незакаленные. А чтобы здесь работать, нужно быть той самой, которая, как в стихах: и «коня на скаку», и с табуреткой вместо сисек!»

Вокруг стола сидят как раз такие прототипы мухинской «крестьянки», про которую критики говорили: «И родит стоя!» Пока я разминаю затекшие от скребка руки, мои сослуживицы ведут профессиональный разговор, потрясающий своей научностью:

- Вам не кажется, что коровам соли не докладывают? Больно дерьмо крутое.

- Двадцать пять грамм в день - и баста! Если класть больше, вымя разнесет! На фига дояркам с отекшими сиськами возиться?

- Да нет, им соль-лизунец в слитках нужен, тогда они сами будут определять, сколько съесть.

Самодельным кипятильником из проводков и двух железных пластин тетушки подогревают воду в банках. Из пакетов достают чай и веники мяты. Вываливают на стол мелкие, с черешню, груши, яблочки, полные семян подсолнуховые головы и печенье с конфетами. Рассаживаются по лавкам, накрытым старыми замурзанными диванными подушками, и заводят разговоры о том, кто и сколько насолил огурцов и как еще можно консервировать кабачки. Ни в одном сборнике нет такого количества рецептов, включая «кабачковую икру, как магазинная» и «настоящее сгущенное молоко в домашних условиях»! Называемые цифры повергают мой разум в легкий шок.

- Огурцов-то я банок восемьдесят закатала, а вот помидоров - только сорок! Зато компота - больше ста...

- А зачем столько? - не выдерживаю я.

- Так надо ж весь год чего-то пить и есть, мы «сосы-солы» да разносолы не покупаем.

В деревне вообще развито презрение к покупному. Например, как-то в разговоре выяснилось, что половина моих сослуживиц ни разу в жизни не пробовали красную икру и не хотят. Не потому, что им чужда гурмания - все часами вертят банки на кухне ради «вкусненького» к обеду. Это даже не экономия, а дело принципа! Тратить деньги на нечто съедобное, что можно вырастить в огороде, здесь считается неприличным. А на то, что вырастить нельзя, - транжирством. Исключение сделано разве что для хлеба и конфет. И то старики ворчат: «Раньше-то сами пекли, а теперь лень заела».

Попив чаю, мы укладываемся пару часов поспать. Выключив свет, устраиваюсь на узкой неудобной лавке, подложив под голову чей-то пахучий ватник. Заснуть не получается, потому что боюсь свалиться, как с насеста. Просто цепенею в тяжелой поверхностной дреме. Как устраиваются сослуживицы, которые габаритами побольше меня, вообще не представляю. Дело привычки, наверное.

Сквозь сон чувствую, как на мне с противным жужжанием дерутся и размножаются мухи. За стеной вздыхают, чешутся и исправно добавляют работы коровы. Чувствую, как постепенно замерзаю, - коровник старый, кругом сквозняки.

«Шухер! Доярки идут!»

Наконец верещит будильник. Мучительный подъем. Снова скребок в руки, и - вперед! На этот раз сил уговаривать буренок не было. Конечно, материться я не стала, но вопль «подъем!» издавала с такой остервенелой готовностью применить силу в любой момент, что коровы, видимо, это чувствовали и спокойно подымались одна за другой. На этот раз дело спорилось быстрее. Чувствуя, как распухли отдавленные пальцы ноги, я вела себя гораздо осторожнее и несколько раз уворачивалась от копыт без урона для здоровья. Руки окончательно одеревенели, силы оставили, и каждую кучу я сгребала с невольным стоном, как штангист при рывке. На этот раз я в одиночку успела гораздо больше, точнее, почти все.

- Давай быстрее, уже почти пять! - торопила меня тетя Люба, помогая доскребать оставшиеся метры. - Быстрее... Быстрее! Без пятнадцати! Бросай все - доярки идут!

Вопль раненого героя из фильма про нашествие инопланетян: «Они возвращаются!..» Я, плохо соображая, послушно поплелась в переодевалку. Проходя мимо свежих куч, дернулась было убирать.

- Доярки уберут, это уже их время! А если ты будешь задерживаться, заставят тебя!

Так вот в чем причина паники! Надо удрать, пока не поймали...

Пока я отнявшимися пальцами натягивала кроссовки, тетки уже стояли на низком старте - одетые и с авоськами. У кого тыренная известка - печь белить, у кого молоко... Я в ужасе разглядываю свое «шоколадное» отражение в зеркале. Коричневые пятна и брызги покрывают все мое измочаленное существо с ног до головы. Даже на лице, сколь остервенело я ни стирала последствия ударов хвостом, остались разводы и засохшие капли. А тетки привыкли, только шутливо шпыняют друг друга: «Отойди, ты в говне!» или «Скотница-красавица - дерьмо с молоком!»

- Что ж делать-то? - недоумеваю я. - Каждый день это стирать?

- Еще чего! - машут рукой сослуживицы. - Это с непривычки! Забудь, само отвалится.

- Может, хотя бы косынку прополоскать?

- Вот еще! Мы носим, пока не сломается! - смеются кумушки.

Проходя мимо шумно вздыхающих коров, я заметила, как ручейки распирающего вымя молока текли по зачищенному мною полу. Не знаю почему, но это необъяснимо примиряло с местной грязью и вонью. Непостижимым образом молоко реабилитировало навоз, и настроение сразу улучшилось.

Запахнувшись поплотнее, мы выходим в зябкое, еще темное утро навстречу веренице невыспавшихся и сердитых доярок, бредущих на смену. Впотьмах перекликаются петухи и лают собаки. Так рано, что даже утренние птицы еще не поют. Мне до дома топать километра два: через поля мимо озера, а потом по деревне. По дороге, как колыбельную, слушаю ляляканья моих сотрудниц: о любимом младшем сыне, которого в армию забрали, - «старший-то дома, в хозяйстве помогает, а этот-то любимый, но не пишет...», о петухе, которого надо бы зарезать, потому что почти всех кур собака передавила, а этот б...дун за интимные услуги соседских кормиться водит - «тоже мне, публичный дом устроил!..»

- Ну, как тебе первый день? - долетает вопрос сквозь зябкий утренний туман.

- Ничего. Руки очень болят...

- Эх, милая, что руки... Душа болеть будет, что молодость свою в навоз закопала.

Жертва кризиса

С моим приездом дядя Леша стал центром внимания всей окрестности. На вопрос «А она вам дочь?», не задумываясь, отвечает: «Да». С удовольствием выбегает выносить мусор, чтобы благосклонно ответить на вопросы околоподъездных кумушек. Щедро открывает передо мной платяные шкафы, еще и извиняясь: «Ты не думай, что с трупа, тут много дочкиного...» Часами гордо восседает у окна: «О, все идут - на наше окно пялятся, все тебя увидеть хотят». Я же кручусь по хозяйству и чувствую себя домовым Кузькой. Иногда, правда, мой квартирохозяин возвращается с улицы злой и пунцовый.

- Да ну... - отмахивается. - Идиоты наши подкалывают:

«Ну что, - говорят, - трахнул малолетку? Мы под дверью-то слышали, как вы там пыхтели...» Ты потерпи, Ясь... Это ровно полгода, а потом привыкнут и оставят в покое.

Кстати, как выяснилось, дядя Леша как раз из числа «жертв кризиса», о судьбе которых я думала, отправляясь на это расследование. Оказывается, всего пару месяцев назад он вернулся в деревню, из которой уехал еще в начале 2000-х. А все эти годы благополучно работал водителем в московской фирме, но попал под сокращение. Так что его тяжелый запой можно считать кратким ответом на вопрос «Легко ли возвращаться из города в село?».

- На работу теперь неизвестно когда позовут, - сокрушенно качает он головой. - А куда мне еще? Снова в колхоз? На зарплату в пару тысяч? Мне, мужику, привыкшему за эти годы зарабатывать четвертак? Нереально! Да и хозяйство тянуть силы уже не те. Дочка в Питер зовет... Но как я туда поеду? На шею к зятю? И за обедом буду спрашиваться: «Юра, можно кусочек хлеба?» Ни за что! Вот и сижу здесь, пью...

Судьба русских беженцев

По вечерам мы с дядей Лешей разглядываем фотографии. Вот они с женой Ниной, старшей дочкой Эллой и маленьким Костиком еще в Таджикистане. Уехали оттуда в 80-х, когда начались погромы русских. Многие русские тогда сбежали на Родину, но в городах их никто не ждал, и бывшие городские жители вынужденно забывали свои образования-профессии-привычки и спешно переквалифицировались в деревенских.

- Там, в Душанбе, у меня было все - и большая квартира, и хорошая работа водителем, - вспоминает дядя Леша. - А приехали сюда, в колхоз, пришлось идти в скотники. Без пожитков, с детьми и тещей, а жена в Душанбе осталась - квартиру продавать. Поначалу тяжеловато приходилось. Помню, корову на ферме закололи, и мне голову забрать разрешили - все равно на выброс. Но резаки решили пошутить и сказали, что, если меня с этой головой поймают, штраф наложат, так что надо идти через поле, задами. Ну я взял сумку с головой в одну руку, маленького Костю - в другую и полез через сугробы. Зима была лютая. Холодно, темно, Костик плачет... И тут слышу, мужики вслед смеются над моей доверчивостью. Помню, стоял в тех сугробах, отогревал ручонки сына дыханием и обещал ему, что он никогда больше не будет голодать и выпрашивать отбросы...

Налаживалось все медленно. Правда, дали квартиру. Но приехавшую жену Нину - бухгалтера со стажем - поставили телятницей. Ну не нужны были бухгалтеры в тот момент! Потом Нина нашла место по профессии в Старожилове на предприятии, устроилась туда и в колхоз уже не вернулась, чем немало рассердила председателя. Потом дядя Леша тоже перебрался в Старожилово - работать на конезавод. С тех времен у него сотни шикарных фото лошадей.

О тех днях дядя Леша вспоминает, сияя, с прибаутками и шутками: счастливая семья, любимая жена, которую он издалека, не глядя, узнавал «по цоканью каблучков». Хозяйство было, мало сказать, крепкое: птица, быки, коровы, свиноматка... Дом - полная чаша, даже масло и сметану свои делали. Казалось, трудности позади. Но впереди ждал настоящий кошмар.

«В деревне рак неизлечим»

Диагноз «рак груди» Нине поставили в районной больнице. Потом перевели в областную. «Химичили», резали...

- Ты не сердись, что духовка такая закопченная и сломана, - печально вздыхает дядя Леша. - Это золотая духовка... Нина на кухне сама перевязки себе делала и включала ее, чтобы тепло было.

Какой-то бессовестный ангажированный эскулап прописал тяжело больной женщине «акулий хрящ» - безумно дорогое и совершенно бессмысленное «лекарство», а точнее,пищевую добавку , которая якобы помогает от рака. Не разбирающийся в фармацевтике дядя Леша одну за другой резал птицу в подарок врачам и скотину на продажу, лишь бы заработать на чудо-препарат и вылечить жену.

- Я тогда взятки научился давать, - вспоминает, грустно улыбаясь. - Подхожу к врачу, трясусь весь: «Вам уточек к Новому году подарить можно?» - спрашиваю. Она: «Не можно, а нужно!»

Хозяйство таяло на глазах, дядя Леша бесконечно мотался то на какой-то подпольный склад за пищевой добавкой, то со свежими бульонами в больницу, то в лес за ягодами, чтобы сдать и выручить еще немного денег. Нине лучше не становилось. А из ее палаты одна за другой исчезали женщины: «Леш, ты помнишь, в прошлый раз Валю пирожками своими угощал? Померла... А Зою? Тоже...»

- У меня сердце ухало в пятки, - шепчет дядя Леша. - Но это у вас в городе рак лечат, а в деревне рак по-прежнему неизлечим... К тому же жуткую тоску наводило приближающееся безденежье. До сих пор помню, как Нина домой приехала и в одних носках на крыльце плакала, когда я корову стельную (беременную. - Я. Т.) на бойню сдавал... А что делать? Больше ничего не осталось. И вот зашел как-то в сарай, а там пусто. Нет больше хозяйства...

Тогда-то дядя Леша впервые и подался в город. Сестра Нинина помогла устроиться на работу, потом, по знакомству, Нину устроили в столичную клинику. Но было уже поздно.

- Помню, забираю ее с очередного обследования, в машину посадил, а врач меня отзывает в сторону и говорит: «Ей осталась пара недель, мы выписали вам сильные обезболивающие, но больше ничем помочь не можем, больше ее не привозите». Я комок в горле сглатываю, за руль сажусь, а она мне: «Леш, ты же меня спасешь, правда?» Я говорю: «Конечно! Вот и лекарства тебе новые прописали!»

Через две недели Нины не стало. На ее последние фото падают две горькие мужские слезы, которые дядя Леша ожесточенно прятал от меня весь вечер. На снимке веселая, хоть и абсолютно лысая тетка залихватски опрокидывает рюмочку с соседками за 8 Марта. Она до последней минуты верила, что будет жить. Шесть лет назад ее похоронили. С тех самых пор дядя Леша не приезжал в эту квартиру, и чистые занавески, которые я повесила на окно, выглажены еще ее руками.

Часть 5

Клички вместо фамилии...

Клички в деревне часто заменяют фамилии. Физрука Степашкина жестокие дети, несмотря на искреннюю к нему привязанность, прозвали Зайцем. А очень полных мать и дочь - Батонами. Навечно приклеилась к алкашу Саше кличка Дратый за традиционно битую физиономию. На ферме доярка Лизуниха. Многие уверены, что у нее фамилия Лизунова. На самом деле кличка от сравнения с Лизуном из «Охотников за привидениями», это призрак, который всех слюнявил. Так даму прозвали местные мужики, говорят, за ее пристрастие к поцелуям. Порой клички переходят по наследству из поколения в поколение. У одной из наших скотниц было загадочное прозвище Монашка. И это несмотря на наличие мужа! Его, соответственно, звали Монахом. Почти никто уже и не помнил почему. Но старики рассказали мне, что мать Монашки была набожной, все церковные обряды знала и молитвы. Чуть что - именины, крестины или похороны, - ее в дом звали, святые тексты читать, даже в советское время.

А бывают прозвища, которые и не объяснишь. Просто ощущение от человека такое. Был, например, в деревне горбун Оладушка. Как его по-настоящему звали, уже никто и не помнит. Божий человек - выпьет, ляжет в уголочек и спит себе... Скотником в свинарнике работал. Выгнал как-то свиней на выгул и, как водится, спать лег. А в это время над выпасом оборвался электрический кабель, да еще дождик прошел. Все стадо тут же и поджарилось. Оладушка просыпается, смотрит - хрюшки спят: «Вот и зашибись!» Сделает еще глоточек и дальше дрыхнет. Только к вечеру, когда пописать встал, а из-под ног искры полетели, понял, что зажарил, пожалуй, самый большой шашлык на свете. Шуму было! Еще бы - пятьдесят туш на выброс. Но на том дело не закончилось. Приехали как-то корреспонденты и давай всех тормошить: «Кто у вас тут самый передовой, кому медаль в честь такой-то даты вручать?» Ну люди во главе со старым председателем ради смеха на Оладушку и указали. А журналисты, недолго разбираясь, представили божьего алкаша к награде. Так что помер Оладушка еще и заслуженным человеком.

Но забавнее всего получается, когда фамилия настолько подходит человеку по должности, что и клички никакой не надо. Например, главного зоотехника, очень строгую начальницу Галину Ивановну Трепалину, некоторые так и зовут - Трепалина нервов. А доярка-передовик Колотилина даже в дополнениях не нуждается. Бывшего сурового председателя, который, старики говорят, даже стегал мужиков кнутом, зовут Иван Егорович Балов. Естественно, наиболее озорные колхозники за глаза величали его исключительно по фамилии с инициалами, при этом сетуя, что его назвали Иваном, а не каким-нибудь Ульяном.

...и сплетни вместо новостей

Но если у кличек всегда есть какое-то объяснение, то сельские слухи часто возникают на ровном месте, не жалеют никого и цепляются намертво, как репей. Рождаются они на лавочках, где ежедневно, от сериала до сериала, просиживают самые великие сыщики всех времен и народов - деревенские бабушки. В селе лавочки заменяют интернет-чаты. В нашем дворе их аж две. Говорят, мужики уже несколько раз ломали «проклятые насесты», пытаясь изжить многоязыкую ушастую «гидру» деревенской сплетни. Но разломанные лавки восставали из пепла, потому что деревня без сплетен не живет!

Как меня и учили, на вопросы соседушек я стараюсь отвечать коротко и туманно. Но слухов от этого было не меньше. Я слышала три (на деле их, конечно, больше) версии моего появления в колхозе:

1. Я - беглая жена бандита, который охотится за мной и обязательно найдет меня даже здесь, расстреляет дядю Лешу и взорвет весь дом.

2. Я - аферистка. Скорее всего, квартирная. И если не убью, то уж точно обману дядю Лешу и отниму у него квартиру.

3. Я - московская любовница дяди Леши, от которого у меня ребенок. В Москве мне жить негде, видимо, родители выгнали, вот мы с ним тайно и договорились, что я приеду якобы на квартиру, а потом перевезу ребенка.

Часто сплетня рождается из зависти, а еще чаще - из личной неприязни. Все мне рассказывали, что когда-то дядя Леша с Галиной Трепалиной были приятелями. Но однажды, разозлившись на то, что она на правах жены «лезет в их мужской разговор» с председателем, дядя Леша осадил ее: «Ты кто такая?!» - и недобро подколол самолюбивую женщину по поводу недостатков внешности. Этого вполне хватило, чтобы из добрых односельчан они превратились в смертельных врагов Трепалиной.

- Ты с дядей Лешей-то поосторожнее! - предупреждает она меня. - Алкаш, каких свет не видывал! Когда в колхозе работал, пьяный в кормушке валялся, а сын маленький рядом сидел. Его за это даже судили. А жена его вообще сидела в Душанбе в тюрьме за растрату, пока он здесь обустраивался. А когда она помирала, Леша ее золотые украшения продавал, чтобы на бутылку выручить. Я как-то цепочку скулоном купила, да носить не смогла, перепродала.

Начинаю разбираться. Суд за пьянство был, но - читаю в заключении - проверил изложенные в докладной факты и «признал их не соответствующими истине», после чего председателя обязали восстановить дядю Лешу на работе. Послала запрос в Душанбе по поводу тюремного заключения жены Нины. Выяснилось - ерунда, не было такого. А ведь вся деревня уверена! Уж и человека в живых нет, а слух все живет. Что же до цепочки, соседка наша, которая помогала распродавать украшения Нины, пояснила, что дяде Леше не хватало на лекарства для умирающей жены...

Чаще всего сплетня - чуть приукрашенный сборник шпионских докладов: кто, что и где делал за день. Одна бабушка видит тебя минуту беседующей с кем-то из мужиков по дороге на работу и сообщает второй, что не минуту, а пять, и «не говорила, а кокетничала». Третья получает ту же информацию, но с выводом, что у вас давно роман. А четвертая пристегнет к рассказу еще и подозрения: не у тебя ли он был прошлой ночью.

- Я утром, после ночной, обо всех передвижениях моего мужа знаю, - рассказывает телятница тетя Галя. - Куда ходил, к кому... Но все надо делить на десять, и, если тебе сказали, что он «полночи у соседки просидел», скорее всего, он вечером на пару минут заскакивал к ней за солью.

- Уезжай ты отсюда... - маленько выпив, откровенничает со мной одна из доярок. - Из мужиков-то здесь одни алкоголики и старики. Есть еще, правда, женатые... Но, по опыту тебе говорю, лучше не связываться. Обязательно найдется человек, который видел, как он от тебя выходит... А бабы за такие вещи волосы повыдирают и морду расцарапают прямо на виду у всей деревни. И все скажут, что так и надо, потому что мужик - он здесь на вес золота.

Именно отсюда берет начало поверье, что «на селе люди более порядочные». Да те же самые, что и в городе! Просто дрессированные жить под постоянным наблюдением, как в реалити-шоу «За стеклом». Бабулек в деревне много, шпионская цепь длинная, так что будьте уверены - каждую секунду за каждым вашим шагом следят десятки глаз. И даже в носу поковыряться незаметно не удастся! Дядя Леша к часу дня, когда я вставала, отоспавшись после ночной смены, всегда уже до деталей знал, как прошло мое дежурство и что происходило интересного. Причем, чтобы разнести новость по всем окрестностям, деревенским кумушкам требуется минимум времени. Никогда не забуду, как во время поисков квартиры бабки на другом конце села уже через полчаса встречали меня понимающим: «А... Так это ты та, что с ребенком от московского мужа сбежала?» А вы говорите «новые технологии»... Ни один физик не в состоянии изучить мудреную формулу скорости распространения сарафанных радиоволн, учитывая преломление информации в зависимости от испорченности покрытых цветастыми платками «радиопередатчиков».

«Кака така любовь?»

- Шел мимо лавки, бабы спрашивают: «Ну, как там твоя?» - а я говорю: «Хорошо! Постирала, все убрала, сготовила. Сидят с Капустиной - чай пьют...» - радостно сообщает дядя Леша, сияя, как лампочка Ильича. - Так они от зависти аж пятнами пошли!

- Почему от зависти?

- Как почему? Все бы хотели быть на твоем месте! Только я этих сплетниц терпеть не могу. Не нужны они мне - за таблетками им бегать...

А я-то за пеленой «Федориного горя», царившего в доме, и не поняла, что мой дядя Леша - завидный жених! То-то я смотрю, он все себе цену набивает: «...А ты думала, я шалтай-болтай какой? Я - человек серьезный. Ты здесь только потому, что девушка приличная, домовитая. Вот и Капустина тебя одобрила. А была бы какая шалава - выгнал бы в шею!»

Одобрение соседей в деревне значит больше, чем что бы то ни было. А о любви здесь говорить не очень-то принято, потому что «баловство это все». Помните, в фильме «Любовь и голуби»: «Кака така любовь?» Вторую половину зачастую ищут, как запчасть к автомобилю. Так как зарплаты местные мало чем друг от друга отличаются, ценность мужика в деревне определяется в первую очередь наличием у него жилплощади и газа. Так что, если учесть дяди Лешину квартиру с канализацией и АГВ (автоматический газовый нагреватель), даже его 67 лет - вполне брачный возраст. А для невест главные «технические характеристики» - выносливость, здоровье и чтобы работящая была...

- Без семьи в деревне не справишься, - вздыхает на одном из перекуров моя сослуживица Света. - У мужчины зарплата побольше, на женщине - огород, вот и вытянуть можно! Ты присмотрись вон к Саше... Он с женой развелся. Хороший мужик, когда трезвый. С мамой живет, свой дом, хозяйство. Мама его уже пожилая, устает, все повторяет: «Мне бы невестку хорошую найти, чтоб было кому корову подоить!» Или вот Леша, ему 27, женат даже не был, с мамой в двухкомнатной квартире с АГВ живет, почти не пьет. Симпатичный такой - беленький и мордастенький, очень хороший вариант! Или вот еще с мужем моим Рома шоферит, работящий такой... Правда, ему всего 20, но ты тоже молодо выглядишь. Правда, здесь быстро состаришься. Торопиться тебе надо. Я-то второго в 27 родила.

- А в Европе женщины вообще в среднем в 35 только замуж выходят...

- Ой, да где та Европа! Они вон умные, а наша Москва - самый дорогой город мира! - говорит Оля с гордостью, как о показателе развитости.

Света - опытный боец семейного фронта, уже была замужем. И, как говорят тетки, не раз. Сейчас снова вышла, причем за человека гораздо старше себя. Говорит, что не жалеет: «Он порядочный, работник хороший».

- Свет, а как же любовь?

- А что любовь? Я в молодости мечтала выйти замуж за деревенского парня, чтоб хозяин в доме был... Влюбилась вроде. Вышла за Сашку-сварщика. И что? Я ему: «Саш, воды нет». А он: «Щас, реклама будет!» Я ему: «Саш, дрова кончились!» А он: «Вот реклама будет...» Ну, сама воды натаскаю, дров нарублю и на ферму пойду. Только выйду, а он уже в окне маячит, чтобы, как я скроюсь за поворотом, бежать к дружкам вино пить. Да у нас все так! Нет мужиков, все пьют! Тебе бы в соседние села податься. Вон на свинокомплексе молодежи много. Село большое, богатые все, по 15 тысяч зарабатывают! А, впрочем, поработай, может, и найдешь кого, семью, скотину заведешь. Привыкнешь... На одном месте-то, старики говорят, и камешек срастается.

Секс в деревне и сельский бордель

Сидим с соседкой Катей, чинно жуем блины с чаем и обсуждаем, что готовить на обед. «А у меня парнуха есть!» - повергает нас в шок дядя Леша. Я давлюсь блином. Через пару минут выясняется, что он имел в виду пароварку. Хохочем. А дядя Леша только глазами хлопает в недоумении. Он хоть и жил в городе много лет, а все же сельский житель, да еще советского закала. А в селе, как и в бывшем СССР, секса нет.

То есть он есть, но ему, как и любви, отводится прикладное значение. Я как-то в полном восторге подслушала разговор бабушек о сексе как о двигателе сельского хозяйства:

- Вот ведь до чего эти раздельные хвартеры довели, - вздыхает суровая старенькая колхозница. - Раньше-то мы как? В четыре утра просыпались, чтобы успеть с мужем пообниматься до того, как дети, спящие рядом, проснутся и корову обряжать надо будет. А теперь-то и коровы нет, и комнаты отдельные с дверьми. Бабы обленились - дрыхнут до полудня! А потом удивляемся, с чего колхоз-то обнищал!

Такое отношение к межполовым вопросам гораздо здоровее, чем в городе, где из секса делают тайну, а потом вдруг оглоушивают ребенка целенаправленным «сексуальным воспитанием». Дети, которые с малолетства видят, как коров водят на случку, а петух топчет кур, относятся к сексу спокойнее и не спешат уподобляться петуху. Безусловно, это убивает определенную романтику. Но в результате на селе гораздо меньше разврата. Все девчонки, с которыми я говорила, признались, что вышли замуж девственницами - редкость для города. Конечно, немалую роль играет неусыпный надзор бабулек. Их не заботит интеллект мелюзги, а вот моральный облик - еще как!

Нет ничего страшнее в селе, чем прослыть безнравственной женщиной, то есть шлюхой. Здесь такое не прощают. Градаций типа «один раз не считается» не существует. Либо «хорошая девочка», либо «б...». И если уж ярлык приклеился - это навсегда.

- Смотри, не оступись нигде, иначе уже не отмоешься! - предостерегает меня дядя Леша, кивая за окно. - Вон, Сашка идет, жена у него «налево» сходила, так он ушел, детей отобрал, и все его поддержали. А она теперь по рукам пошла.

Конечно, есть всякое. И в соседней деревне Щемиловке располагается сезонный публичный дом сельского типа - полуразвалившаяся изба, куда каждое лето заселяют артели не очень свежих женщин, собирающих на продажу ягоды. Все мужики знают, что между делом бабы с радостью принимают «клиентов» за бутылку, причем такса не строгая... Но даже в этом есть своя нотка здорового воспитания! Ведь это городские юные дурочки очарованы растиражированными видами элитной, гламурной проституции (см. «Как я охотилась на миллионеров»). А из Щемиловки в нашу сторону периодически заплывали лишь покачивающиеся дурно пахнущие «синеглазки», при взгляде на которых местным девочкам совсем не хотелось такой же судьбы.

Источник: http://kp.ru/daily/theme/3516

Следующая - Части 6-10